WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     || 2 | 3 | 4 |

«ЧУЖИЕ СНЫ О МЯНДАШЕ (конспект о поэтике Алексея Иванова) Абашев В.В., Абашева М.П. Алексей Иванов, говоря современным литературно-критическим сленгом, - писатель ...»

-- [ Страница 1 ] --

ЧУЖИЕ СНЫ О МЯНДАШЕ

(конспект о поэтике Алексея Иванова)

Абашев В.В., Абашева М.П.

Алексей Иванов, говоря современным литературно-критическим сленгом, - писатель

мейнстрима, создающий новые литературные «тренды». Кроме того, он относится к

редкой породе людей социального действия. Именно эти качества, вкупе с писательским

талантом, способствовали тому, чтобы Иванов занял в современной литературе почетное место нового писателя «с идеями». Сегодня для читателя важны уже не только его тексты, но и взгляды, оценки, поведение. Восхождения на уральские скалы, сплавы по уральским рекам в телепроекте «Урал (Хребет России)», планы переустройства Перми в «город со смыслом»1, чердынский фестиваль «Сердце Пармы», собирающий поклонников автора, но и Чердыни тоже, – все это смещает разговор о писателе из плоскости эстетической в зону социальной актуальности. По новым текстам Алексея Иванова определяют горизонт идеологических ожиданий общества: симптоматично название рубрики, где размещена посвященная этой проблеме статья Ильи Кукулина Социальные фобии в современном русском романе»2. Идеи книг Иванова быстро отрываются от собственно литературной почвы, обсуждаются критикой и читателями как мироустроительные. А чего, казалось бы, можно желать лучшего, чем едва ли не всенародное обсуждение писательских идей?

Однако существует опасность не увидеть за этими деревьями больших идей - леса писательской поэтики. Конечно, сегодня всех волнуют разговоры о ближайших путях России, об имперском ее прошлом (или вдруг будущем), о том, какими мы были в 1990-е годы и какими стали сейчас, в двухтысячные – обо всем том, что описано в ивановских романах. Но как автор будет воспринят послезавтра? В будущей истории литературы?

Литературоведы, чьей задачей и является возможная проекция современных текстов в историю литературы и культуры, вписывают Иванова в контекст русской классики (Достоевский, Гоголь, Толстой) или литературы Урала (Мамин-Сибиряк), в традицию исторического романа (Чапыгин, Ян и др.). Дружно оговаривая при этом, что Иванов использует приемы современной массовой литературы, фантастики прежде всего.

Вот только нам представляется, что такая интерпретация совершается на уровне хотя и почтенном, традиционном для русской науки о литературе (проблематика, характеры), но не главном для понимания поэтики Иванова. Его индивидуальность и неповторимость Город со смыслом. Манифест писателя Алексея Иванова // Компаньон magazine, 2008, № 9.

Кукулин И. Героизация выживания. Новое литературное обозрение, 2007, № 86.

воплощаются, как нам кажется, не в них. Потому настоящая работа не поддерживает тенденцию к рассмотрению художественной индивидуальности писателя ни с точки зрения истории русской литературы, ни с позиций социальной или политической актуальности. Здесь предпринята попытка понять изначальный импульс творчества Иванова, индивидуальный порождающий механизм его творчества, формулу писательского воображения.

Сегодня определились три основных вектора развития творчества Иванова. Вопервых - художественная реконструкция средневековой и новой истории, которую Иванов вписывает в природный космос, имеющий историю не менее захватывающую. Со всей убедительностью, суггестивностью это воплотилось в романах «Сердце Пармы»

(2003) и «Географ глобус пропил» (2003). Второй вектор – художественное исследование Урала: в его самобытности, но и в качестве регионального варианта, версии российской истории. Иванов последовательно осуществляет концептуализацию, семиотизацию уральской истории и культуры. Пример тому – развернутая система доказательств существования горнозаводской цивилизации в книге о реке Чусовой, в развитие идеи П.С. Богословского3. При этом исследование Иванова не страшится мифа и фантастики (он и начинал как фантаст, о чем напомнила недавно изданная книга «Земля сортировочная» (2006).

Два этих вектора связаны между собой, имеют единую почву. Они составляют онтологию (бытийную основу) и гносеологию (объяснительные модели) авторской философии. Изначально, видимо, свойственное писателю глубокое переживание ландшафта подвигает его к смыслоустроительной деятельности по его, ландшафта, пониманию, а знание истории своей земли толкает к герменевтическому ее истолкованию и, далее, к деятельности по воплощению в конкретные проекты, в культурное строительство.

Третья составляющая творчества Иванова связана с социальной диагностикой, с острым ощущением времени: писатель словно кожей чувствует его характер, со скоростью хорошего журналиста и с качеством хорошего социолога воспроизводит саму быстро изменяющуюся ткань времени, его социальные типы, полагая стилистику события точным орудием диагноза и прогноза. Ярче всего это проявилось в книге «Географ глобус пропил», содержавшей в зародыше все три направления развития будущего Иванова, и в последнем на сегодня романе «Блуда и МУДО» (2007).

Богословский П.С.О постановке культурно-исторических изучений Урала// Уральское краеведение. Вып. 1.

Свердловск, 1927. С. 23-24.

Однако ивановская характерология и социальная диагностика, на наш взгляд, образуют уже уровень не эстетики, но этики. И, кажется, этот уровень – вторичный, производный, едва ли не факультативный в поэтике писателя, хотя он с этим суждением, возможно, никогда бы не согласился. Первоначальный, эстетический по природе импульс, движущий творчество Иванова, эту сферу этики и социальности даже и не включает.



Отталкивается Иванов, кажется, от целостного, преимущественно визуального образа.

Очень характерно в этом смысле его суждение в интервью «Новой газете» о замысле нового романа о гражданской войне. Отвечая на вопрос, «за красных» или «за белых» он хотел бы высказаться, писатель сказал: “Я ни за кого: пока что мне просто нравится видеоряд. Бронепоезда, сражающиеся среди скал. Дерущиеся друг с другом отряды чехов и китайцев. Флотилии бронепароходов на Каме. Реки, перегороженные цепями, и «баржи смерти». Матросские полки, погибающие на холмах посреди континента» 4.

Очень яркий эпизод, демонстрирующий природу художественной визуальности писателя. Он видит мир прежде всякой этики и сюжета. Потом уже будут нарратив, этика, идеи, но сначала ему, похоже, надо все увидеть. В некотором смысле Иванов – визионер.

Отсюда - кинематографичность ивановской поэтики, его описания, напоминающие голливудское кино: “Дикий, огненный край неба дымно и слепо глядит на нас бездонным водоворотом солнца. Надувная плошка и пригоршня человечков нас ней – посреди грозного таежного океана. Это как нож у горла, как первая любовь, как последние стихи»5. Такое видение недалеко от видений – кажется, именно так представляются Иванову его романы, уже потом разворачивающиеся в повествование.

Визуальность непосредственно связана с тем, что можно было бы назвать художественным чувством Иванова, его основной интуицией. В ее основе геокосмическое чувство. Земля, вода, небо - вот материальная основа и стихии его воображения. Слово «земля» Иванов часто пишет с большой буквы: Земля. В этом нажиме выражается его тяга туда, в темную глубь. Куда его нелепый учитель-географ ведет непутевых своих школяров, двоечников и хулиганов? В мир своих снов, в собственные грезы о диком (одно из любимых его слов) и монументальном мире первостихий: ВОДЫ и ЗЕМЛИ. Потому что его ученики живут в бедном, скучном и бессмысленном мире, средоточие которого – автобусная остановка. И никакого другого мира не знают. Они – обделенные: «Мы вроде бы в одном районе живем и как будто бы в разных мирах».

Учитель же приобщен ко вполне священным тайнам природы: «С детства у меня к рекам такое отношение, какое, наверное, раньше бывало к иконам. В природе, мне кажется, Иванов А. ХХI век: из мурла в гламур. Беседовала Е. Дьякова // Новая газета. 2007. 9 апреля.

Иванов А.В. Географ глобус пропил. М.: Вагриус, 2003. С. 259.

всюду разлито чувство, но только в реках содержится мысль». Поход нужен, чтобы еще хоть «кто-нибудь почувствовал это – смысл реки»6. И смысл Земли, Камня, Огня, Тайги (Пармы), Смерти.

В перспективе авторской интуиции поход – это погружение в другое измерение, в другой мир, а не урок армейской мужской закалки и испытание-воспитание школяров трудностями. Нужно не научить чему-то, а разбудить то, что в них спит. Может быть, стоит вспомнить и об Одиссее, но в этом – сакральном – смысле. Совершается инициация:

подростки коснулись древних тайн. Вот они ползут в темноте и тесноте древней пещеры, а на выходе из нее учитель на огне варит им кашу (словно шаман – волшебное зелье). И тут им открывается мистерия природы: «Угольно-красное дымное солнце висело над горизонтом. Небо отцветало спектром: лимонно-желтая полоса заката плавно переходила в неземную, изумрудную зелень, которая в зените менялась на мощную, яркую, насыщенную синеву. И к востоку концентрация этой синевы возрастала до глубокой черноты, в которой загорелись звезды. Словно от неимоверного давления в ней начался процесс кристаллизации. Земля же отражала небо наоборот: на западе черный, горелый лес неровными зубцами вгрызался в сумрачный блеск светила, а под сводом тьмы на востоке лес мерцал будто голубой, освещенный изнутри айсберг»7.

Текст Иванова словно бы располагается непосредственно в ландшафте, на поверхности земли. Из повествования нередко буквально выпирают, прорезая поверхность, утесы первозданного:

лежал снег, кое-где бурые пятна выжженных холодом лишайников. В громаде Шихана, угрюмо нависшей над долиной, было что-то совершенно дочеловеческое, непостижимое ныне, и весь мир словно отшатнулся от нее, образовав пропасть нерушимой тишины и сумрака. От этой тишины кровь стыла в жилах и корчились хилые деревца на склоне, пытающиеся убежать, но словно колдовством прикованные к этому месту. Шихан заслонял собою закатное солнце, и над ним в едко-синем небе монолиту, который на безмерно долгий срок пережил океан, его породивший, и теперь стоит один посреди континента и посреди совершенно чуждого ему мира, освещаемого Здесь, в описании шихана, у Иванова органично соединились пластически живописная достоверность в передаче облика ландшафтного объекта - с глубоким символизмом, эмоционально сильное переживание - c интеллектуальной рефлексией.

нетривиальным и зрительно точным сравнением поверхности скального гребня с мятой Там же, с. 178.

Там же, с.124 – 125.

Там же, с. 122 - бумагой. Оно дает представление одновременно и о рельефе, и о цвете каменной стены.

Снег на каменных выступах, бурые пятна лишайников – детали, которые довершают картину.

Впрочем, в описании шихана преобладает как раз то, чего увидеть нельзя.

Каменная стена шихана здесь, перед нами, но одновременно она в каком-то ином, потустороннем, пространстве – от привычного нам мира она отделена пропастью тишины.

В описании решительно главенствует необыденное и интенсивное переживание гиперболизированных и эмоционально насыщенных определений: в шихане есть что-то непостижимое, дочеловеческое, колдовское, вызывающее ужас, от чего кровь стынет в жилах.



Pages:     || 2 | 3 | 4 |