WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 73 | 74 ||

«ВАН ГОГ Человек и художник Монография о великом голландском художнике, крупнейшем представителе постимпрессионизма Винсенте Ван Гоге ставит своей задачей наиболее полно ...»

-- [ Страница 75 ] --

Когда совпадал круг предметов, порой сближалась и трак­ товка. Пожалуй, вдохновения их даже больше зависели от объекта, чем это было у импрессионистов. Клод Моне с легкостью находил «свое», работая и в Париже, и в Живерни, и в Г о л л а н д и и, — а Сезанн нашел себя, только став «отшельником Экса» и созерцая день за днем гору Сен-Виктуар. Гоген на Таити стал совсем другим худож­ ником, чем в Бретани. Для Ван Гога «юг» и «север»

были совершенно разными мирами и переход из одного мира в другой означал перестройку всего художественного аппарата и психологическую ломку. И если Дега мог с равной степенью зоркой заинтересованности писать балерин, прачек, жокеев, концертные залы, мир богемы, а также портреты людей из разных кругов общества, то его постимпрессионистический последователь Лотрек сознательно сузил поле художественного внимания до монмартрских кабаре и публичных домов — но уж эту облюбованную им среду изображал с такой пронзитель­ ной наблюдательностью, с такой органической слитностью «предмета» и «стиля», что продвинуться по этому пути дальше казалось уже просто невозможным.

Есть вообще некое ощущение предельности в том, что создали постимпрессионисты. Это было действительно последнее слово реализма XIX века. От XX века их отде­ лял один шаг, но шаг в иной мир, глубокий качествен­ ный рубеж, за которым все понятия менялись. В XX веке великими постимпрессионистами восхищались, им подра­ жали, многие их даже понимали — но «продолжить» их не удавалось: в этом отношении с Сезанном и Тулуз-Лотреком обстояло почти так же, как с Ван Гогом. Влия­ ние сказывалось в увлечении отдельными элементами стиля, изъятыми из творческого целого, оторванными от «сверхзадачи». Принято считать, что дело Сезанна про­ должали к у б и с т ы, — но, по существу говоря, что же об­ щего у них с Сезанном? Кубизм — особая концепция, родившаяся спонтанно, всецело принадлежавшая духу новейшего времени. То же можно сказать об отношениях фовизма и экспрессионизма к Ван Гогу. Искреннейшая любовь к Сезанну и Ван Гогу со стороны многих худож­ ников XX века еще не значит, что эти художники были и могли быть их продолжателями. Это, между прочим, прекрасно понимал Пикассо, очень любивший искусство Ван Гога, но никогда не пытавшийся идти по его стопам.

Пикассо в юности начинал со следования Лотреку, но быстро убедился, что это не его путь, и больше уже на него не возвращался.

Относительно больше «повезло» в этом смысле Гоге­ ну: его искусство создало «школу» в лице «понтавенцев»

и «набидов», правда исчерпавшую себя уже в начале века. Эта струя ослабела и в дальнейшем растворилась в новой салонности XX столетия.

Можно подумать, продолжение постимпрессионизма оказалось невозможным просто потому, что его предста­ вители обладали слишком отчетливо выраженными инди­ видуальностями. Но это не так. Индивидуальность всегда неповторима, речь же идет не о повторении, а о переда­ че светоча. Исключительно сильной и своеобразной ин­ дивидуальностью обладали Пушкин, Гоголь, однако труд­ но сомневаться, что они передали светоч русской лите­ ратуре XIX века, а Александр Иванов — русской живопи­ си. Без процессов преемственности история искусства представляла бы полнейший хаос. Но она, не будучи хаосом, не являет нам и картину мерного развития, где каждое звено сцеплено с предшествующим и дает начало следующему. Подчас взлеты человеческого гения дают лишь уникальный результат; иное зерно, если воспользо­ ваться образами любимой притчи Ван Гога, не дает всхо­ дов, попадая на каменистую почву, а иное долго таится в земле прежде чем прорасти.

Почва XX века, начинавшегося парадом эффектных разрушений, оказалась неблагоприятной для прорастания зерен, посеянных великими постимпрессионистами. Для искусства тогда наступало время, когда в силу различных и сложных исторических причин было подорвано доверие к реальной предметности, воспринимаемой органами чувств, и прежде всего зрением. Предмет начинал мы­ слиться вещью в себе, ускользающей от понимания, а его данный в зрительном восприятии образ — обманчивой маской. Это не столько убеждение, сколько смутное чув­ ство как бы носилось в воздухе. Пикассо выразил его в парадоксальном афоризме, лишь наполовину шутливом:

« Х у д о ж н и к а м, — сказал о н, — следовало бы выкалывать глаза, как выкалывают щеглам, чтобы они лучше пели».

Недаром Пикассо так много изображал слепых, которые движениями пальцев, похожих на чуткие щупальца, силятся войти в контакт с м и р о м, — символ поисков иного, шестого чувства, которому мир, быть может, рас­ кроется.

В новейшую эпоху силы, двигающие миром и чело­ веческим обществом, становились все более анонимны, неуловимы, невидимы. Они не поддавались персонифика­ ции, и с ними нельзя было встретиться лицом к лицу.

Власть над людьми принадлежала не королю, не вождю, а безликой плазме — трестам, синдикатам, монополиям.

И если бы кто-то задался целью докопаться до ее средо­ точия и выяснить, от кого же в конечном счете «все за­ висит», он убедился бы, что ни от кого. «Заправилы», «сильные мира сего» — во-первых, глубоко посредствен­ ные люди без особых примет; во-вторых, от них тоже зависит немногое: они сами в руках сил, не имеющих л и ц а, — рынка, биржи, конъюнктуры. Личность как тако­ вая слишком мало значит в зыбком омуте современной жизни; она бессильна в альтернативах войны и мира, обогащения и обнищания, любви и ненависти — и теря­ ет себя, теряет «лик». А те лики, «имиджи», которые она носит в обществе, которые ей навязываются условия­ м и, — это действительно маски, за ними кроется что-то другое, а быть может, и ничего не кроется, настолько маски срослись с лицом и его вытеснили.



Дискредитация «лика», конкретного образа, который бы выражал подлинную сущность явления, поддержива­ лась и прогрессом науки и техники. Оказалось, что про­ цессы, происходящие на уровне микрочастиц, принципи­ ально непредставимые и могут быть выражены лишь ма­ тематически. Господство машин, в свою очередь, способ­ ствовало обесценению «конкретного», как оно ощущалось раньше. Заполонившие пространство однотипные меха­ низмы уже своим внешним видом отрицали идею содер­ жательной наполненности единичного предмета: их фор­ мы не говорили ни о чем, кроме функций, в них овеществленных. Наступающее царство урбанизма, меха­ нических двигателей, железобетонных конструкций сразу же нашло своих адептов и в искусстве, но они, эти адеп­ ты, заменяли «язык вещей» языком абстракций, то есть таким, которого искусство прежде чуждалось.