WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 75 |

«ВАН ГОГ Человек и художник Монография о великом голландском художнике, крупнейшем представителе постимпрессионизма Винсенте Ван Гоге ставит своей задачей наиболее полно ...»

-- [ Страница 5 ] --

Хотя и раньше, за последние три года, когда он лихора­ дочно менял занятия и места жительства, над ним уже нависало клеймо неудачника, «бесплодной смоковницы», — все же он удерживался в рамках существования, которое по понятиям его среды было приличным. Теперь, в Бо¬ ринаже, он оказался в иной среде, глубоко поразившей его впечатлительную натуру и совершенно изменившей его образ жизни.

Уже самые первые зрительные впечатления от Бори¬ нажа были сильны и мрачны. Ни на что прежде виденное не похожий ландшафт. Среди застланных дымом равнин — высокие трубы и черные пирамиды терриконов, по лощи­ нам и на склонах холмов разбросаны крошечные хижины углекопов, безмолвные, словно нежилые (жизнь днем протекает под землей); растительность — искривленные, закопченные до черноты деревья с обнажившимися корня­ ми и колючий кустарник. Черные колючие живые изгоро­ ди на фоне снега напоминали Винсенту письмена на белой бумаге: «выглядит, как страница Евангелия». Чудилось нечто старинное, средневековое, вспоминались пейзажи Брейгеля и Дюрера: «Лощины выглядят точь-в-точь как дорога на гравюре Дюрера: „Рыцарь и смерть"» (п. 127).

Более всего поразили воображение Винсента черные как трубочисты люди — среди них много женщин в муж­ ском платье и подростков,— бредущие вечерами домой по снежной равнине. Возвращение горняков с шахты стало для него неотвязным зрительным образом: он его много раз и в различных вариантах рисовал.

Так он воспринял впервые картину шахтерского по­ селка — а потом, как в старой китайской легенде, вошел внутрь этой картины, углубился в нее, даже сам спускал­ ся в шахту на глубину семьсот метров под землей. Был в забоях, где рубят уголь лежа и отовсюду просачивается вода; видел хилых детей, работавших на погрузке угля, молодых женщин, казавшихся старухами; замечал не­ счастных слепых кляч, таскавших вагонетки. Жизнь «людей из бездны» становилась ему близка. Он ощущал их нужды как свои, входил в подробности их быта, на­ учился понимать их характеры. Заметил, что «им свойст­ венны инстинктивное недоверие и застарелая глубокая ненависть к каждому, кто пробует смотреть на них свы­ сока. С шахтерами надо быть шахтером и держаться пошахтерски, не позволяя себе никакого чванства, зазнайст­ ва и заносчивости, иначе с ними не уживешься и дове­ рия у них не завоюешь» (п. 129).

Между тем положение «пастыря», который всего только и делает, что поучает, ставило Винсента — моло­ дого здорового человека — как бы вне и над средой шахтеров; совесть его против этого восставала. Его паству составляли люди, до предела изнуренные, истощенные, изглоданные болезнями. Условия их жизни были хуже, чем можно было себе вообразить. Легко понять, что моло­ дой проповедник испытывал смутное чувство неловкости и стыда, занимаясь своим прямым делом — чтением про­ поведей. Кроме чуткой совести, у него был и достаточно трезвый, наблюдательный ум: он очень скоро, видимо, осознал наивность своих прежних представлений об идил­ лических отношениях пастыря и бедняков. Увидел, что бедняки не так рвутся к Евангелию, как ему казалось:

им попросту не до того — они больше нуждаются в пище и медикаментах, чем в душеспасительных увещаниях. Ха­ рактерно, что благочестивые медитации почти совсем ис­ чезают из немногочисленных, но необычайно интересных боринажских писем. Ван Гог описывает шахты и шахте­ ров, несчастные случаи и болезни, грозу в поселке, рож­ дение жеребенка в стойле — реалистично, зорко и трезво.

О себе самом говорит мало. Сожалеет, что никогда не изучал медицину.

По всему заметно, что охлаждение миссионерского пыла у Винсента началось еще до того, как он был от­ странен от должности проповедника (отчасти потому и был отстранен). Он раздавал свои вещи нуждающимся, ухаживал за больными, помогал людям как мог не из религиозного фанатизма, а по сердечной отзывчивости, в высокой мере ему свойственной, и памятуя, что «с шахте­ ром надо держаться по-шахтерски», чтобы завоевать его доверие. Он и завоевал его — не словами, а делами.

В шахтерской среде «пастора Винсента» помнили очень долго. Воспоминания сохранялись и через тридцать с лишним лет: в 1913 году Луи Пьерар совершил поездку в Боринаж по местам, где жил Ван Гог, и расспрашивал о нем у старожилов; Пьерару удалось собрать много сви­ детельств — вперемежку с легендами, конечно. Люди, по­ добные Ван Гогу, оставляют за собой пенистую волну ле­ генд: в этой пене истина перепутывается с мифом, и рас­ членить их по прошествии времени нелегко.

Во всяком случае, едва ли можно верить легенде, соб­ лазнившей некоторых биографов, — что Винсент в Бо¬ ринаже разыгрывал то ли новоявленного Христа, то ли блаженного: нарочно ходил босиком, нарочно мазал лицо углем и чуть ли не пытался воскрешать мертвых. Откуда пошла эта легенда, обросшая потом всякими красочными деталями? Возможно, первым толчком послужили неко­ торые позднейшие воспоминания Эмиля Бернара и Поля Гогена, написанные много лет спустя после смерти Ван Гога, о том, что Ван Гог им рассказывал об этом перио­ де своей жизни. Так, Бернар обмолвился фразой: «Мой дорогой друг возомнил себя Христом» 11. Ничего даже отдаленно похожего не проскальзывает в письмах самого Винсента. Не следует ли отнести это сомнительное ут­ верждение за счет личности самого Эмиля Бернара, очень склонного к мистицизму? Что же касается Гогена — до­ статочно сопоставить изысканно-высокопарный стиль его рассказов о боринажских эпизодах жизни Ван Гога с тоном рассказов самого Ван Гога о тех же событиях, про­ стым, сдержанным и естественным.



В поведении Ван Гога в Боринаже не было никакого юродства: в противном случае шахтеры бы едва ли ему доверяли — а они доверяли и уважали его. Скорее, на­ против: именно в Боринаже Ван Гог после нескольких лет витаний в облаках увидел у себя под ногами реаль­ ную землю, влюбился в «Даму Реальность».

Да, он действительно выхаживал и спас от смерти шах­ тера, получившего тяжелые ожоги, действительно при­ ютил у себя какого-то одинокого старика, порой помогал женщинам присматривать за детьми и пренебрегал собст­ венными удобствами (о чем с беспокойством написала его родителям сердобольная булочница Дени, у которой Вин­ сент снимал комнату) — но ведь все это было по-челове­ чески естественно! 1879 год был в Боринаже грозным годом. Один за другим произошли три взрыва на шахтах со множеством человеческих жертв. Вдобавок началась эпидемия тифа и лихорадки, в некоторых домах болели все поголовно и за больными некому было ходить.

Серия катастроф завершилась бурным возмущением и массовой забастовкой: углекопы требовали от хозяев гарантий безопасности труда. События граничили с вос­ станием, для усмирения были мобилизованы жандармы и даже армейские части 12. На церковников ложилась обяСм.: Ревалд Дж. Указ. соч., с. 226.

Эти и дальнейшие сведения излагаются в работах Луи Пьерара и в его письме В. В. Ван Гогу от 8.Х 1951 г. См.: Szymanska А.

Есть и свидетельство самого Ван Гога. В 1882 году он писал:

«На этих днях я смотрел... большую гравюру на дереве по карти­ не Ролля „Забастовка шахтеров"... Гравюра изображает двор шахзанность утихомиривать рабочих, а рабочие заявляли:

«Мы послушаемся только нашего пастора Винсента».

Винсент не поощрял рабочих к восстанию, он, видимо, старался удержать их от насилия и кровопролития (что косвенно подтверждается его подчеркнуто сочувственным отзывом о характере Стивена Блекпула, рабочего, героя романа Диккенса «Тяжелые времена»,— см. п. 131 от 5 августа 1879 г.). Но он находил требования рабочих вполне справедливыми и сам вступил в конфликт с ад­ министрацией шахт.

Очевидно, это и было главной причиной того, что его отстранили от должности проповедника. Но не единст­ венной: сыграла роль и неортодоксальность Ван Гога, которую он не находил нужным скрывать от своего цер­ ковного начальства. То одного, то другого пастора он об­ личал в академизме, в том, что их проповеди «не более соответствуют духу Евангелия, чем проповеди кюре»

(п. 132), и это неуместное критиканство со стороны како­ го-то недоучившегося юнца, разумеется, раздражало вы­ сокопоставленных духовных лиц. «Одна из причин, поче­ му я сейчас без места... заключается просто-напросто в том, что у меня другие взгляды, нежели у этих господ...»

(п. 133).

«Отсутствие красноречия», упоминаемое в решении синодального комитета евангелической церкви, было не более чем предлогом. Судя по сохранившемуся тексту первой проповеди Ван Гога, да и по письмам, относящим­ ся к той поре, он был достаточно красноречив, порой даже велеречив. Более вероятно, что он вообще стал пре­ небрегать чтением проповедей — в месяцы катастроф, эпидемий и бунтов ему было недосуг их сочинять, а его пастве — слушать.

Он был уволен фактически уже в августе 1879 года, хотя документ синодального комитета подписан 1 октяб­ ря. Винсент не уехал из Боринажа — он только пересе­ лился из Вама в поселок Кем и оттуда совершал много­ дневные путешествия, вернее сказать, лихорадочно меты и толпу мужчин, женщин и детей, только что, видимо, штур­ мовавших здание. Они сидят или стоят вокруг опрокинутой ваго­ нетки, а конные жандармы сдерживают их... Я сам однажды присутствовал при сцене, точь-в-точь совпадающей с той, кото­ рая изображена у него, и нахожу, что красота его картины — в точной передаче события и незагроможденности деталями»

(п. 238).

тался по Бельгии, все время пешком. Ходил пешком и в Брюссель, где раздобыл себе рисовальные принадлежно­ сти. В эти критические месяцы, когда рухнула его пос­ ледняя ставка, он стал рисовать больше, упорнее, чем когда-либо раньше. Рисовал углекопов, возвращение с шахты, женщин, таскающих мешки с углем. Показывал в Брюсселе свои рисунки пастору Питерсену, который сам занимался живописью. Очень хотел, чтобы их по­ смотрел Тео.

Тео навестил его в Кеме в октябре. При свидании разговор шел не столько о рисунках, сколько о бесплод­ ном и бесперспективном существовании Винсента. Судя по письму, посланному Винсентом после отъезда Тео из Кема, Тео говорил что-то в таком роде: да займись же ты в конце концов чем-нибудь, чтобы заработать на жизнь, стань хоть литографом, счетоводом, булочником на худой конец! Или тебе нравится быть вечным ижди­ венцем?

Тео высказывал точку зрения не только свою, но и родителей, и дядей: он ее разделял и впервые разговари­ вал со старшим братом в тоне упрека и назидания. Сам он уже больше года работал в Париже, и его дела шли успешно.

В письме от 15 октября 1879 года Винсент подводит итоги этого тяжелого разговора. Он благодарит Тео за приезд, выражает надежду, что они не станут друг другу чужими, но решительно отклоняет его советы. Призна­ вая, что потерпел жизненное фиаско, он, однако, находит, что лекарства, которые ему предлагают, хуже самой бо­ лезни. «...Не позволишь ли мне заметить, что мой способ находиться на иждивении довольно своеобразен для этой роли? — спрашивает он с горькой иронией. — Мне трудно защищаться против этого обвинения, но я буду огорчен, если ты раньше или позже не изменишь свою точку зре­ ния. Я не вполне уверен, что поступил бы правильно, последовав совету стать, например, булочником. Правда, это было бы решительным ответом на обвинения (допу­ ская, что можно немедленно превратиться в булочника, в парикмахера или в библиотекаря), но ответом доволь­ но глупым. Это мне напоминает историю о человеке, ко­ торого упрекали в жестокости, так как он ехал верхом на своем осле; он слез с осла и продолжал путь, взвалив ос­ ла к себе на плечи» (п. 132).



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 75 |