WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 75 |

«ВАН ГОГ Человек и художник Монография о великом голландском художнике, крупнейшем представителе постимпрессионизма Винсенте Ван Гоге ставит своей задачей наиболее полно ...»

-- [ Страница 4 ] --

Такое намерение не могло не встретить поддержки у семьи. Не совсем совпадали только взгляды на то, какой род религиозного апостольства должен быть избран. Отец хотел бы видеть сына дипломированным апостолом гденибудь на столичной кафедре, а не бродячим проповедни­ ком. Его собственное скромное положение сельского па­ стора было для него связано с ощущением некоторой ущербности — для сына он, как все родители, хотел боль­ шего. Сын же хотел быть в среде бедняков и приняться за свою миссию как можно скорее. Но и в этот раз — уже в последний — он проявил послушание: подчиняясь жела­ нию родных, стал готовиться к поступлению на теологи­ ческий факультет университета. Для этого надо было сперва пройти двухгодичную подготовку, а потом — еще шесть лет университетского обучения... Дорогостоящее предприятие: ограниченному в средствах отцу было бы не под силу столько лет содержать великовозрастного сы­ на. На помощь пришли родственники. Дядя Иоханн Ван Гог, директор амстердамских верфей, предоставлял Вин­ сенту жилье и питание у себя в Амстердаме. Дядя Стриккер, пастор, женатый на сестре матери Винсента, брался руководить его подготовительными занятиями и нанимать необходимых учителей. Мог ли Винсент сопротивляться, когда столько почтенных людей приняли в нем участие?

Он чувствовал моральный долг перед ними всеми. «Поско­ рее бы только большая и напряженная работа, без кото­ рой не сделаться служителем Евангелия, осталась наконец позади» (п. 89) — с этой мыслью он поселился весной 1877 года в Амстердаме у дяди Яна и скрепя сердце взял­ ся за изучение латыни, греческого, истории, даже матема­ тики.

Поначалу он старался находить своеобразную поэзию и сосредоточенной книжной жизни. Дядя запретил ему заниматься по ночам, но он и ночами не гасил маленькое пламя газовой лампы (вспоминая: «Среди полуночи свет являет силу свою») и, глядя на него, обдумывал план ра­ боты на следующий день. Из окна его комнаты открывал­ ся вид на верфи, мачты кораблей вдали, туда вела топо­ линая аллея, виднелось старое, с позеленевшими стенами, здание складов у воды, «тихой, как вода старого пруда, о котором говорится в книге Исайи». Винсент видел из окна, как седовласый дядя Ян делал обходы своих вла­ дений, видел рабочих, отправляющихся на верфи и тол­ пой возвращающихся вечером, — а сам он все сидел и сидел за книгами, как Иероним в келье. Уроками его, кроме пастора Стриккера, руководил молодой, почти одно­ го с ним возраста, но уже ученый раввин Мендес да Коста.

Чем дальше, тем чаще в амстердамских письмах про­ рываются признания, вроде: «Старина, занятия скучны.

Но что с того? Нужно проявлять упорство» (п. 102).

Или: «...уроки греческого в сердце еврейского квартала Амстердама, жарким летним полднем, в предвидении ви­ сящих над головой трудных экзаменов, проводимых уче­ ными и хитроумными профессорами, эти уроки греческого куда более душны, чем поля Брабанта, которые сейчас, в такие дни, должно быть, прекрасны. Но надо все это преодолеть, как говорит дядя Ян» (п. 103).

Или даже такое: «Когда приходится думать о множе­ стве вещей и многое делать, иногда спрашиваешь себя:

Где я? Что я делаю? Куда я иду? И ощущаешь головокру­ жение» (п. 116).

Принято считать, что Винсенту, художнику по натуре, не давалась «книжная премудрость», что его искреннее рвение не приносило плодов и поэтому через год все убе­ дились: экзаменов в университет ему все равно не выдер­ жать. Такого мнения держался и Мендес да Коста, в об­ щем с большой симпатией относившийся к своему уче­ нику.

Трудно, однако, поверить в неспособность человека, который, не получив систематического образования, был основательно образован уже в юности. Еще не покидая пределов Голландии, он свободно владел тремя языка­ ми, не считая родного, — и ниоткуда не видно, чтобы изу­ чение их давалось ему с трудом. При том, что Ван Гог был действительно художником по натуре, он всегда был и «книжным» человеком. Его обширная начитанность удивительна — он знал не только современную ему фран­ цузскую, английскую, немецкую и даже американскую литературу, но и романтиков, и классиков, и древнюю ли­ тературу; знал труды Тэна, Мишле, Гизо, Карлейля, Прудона, не говоря уже об истории живописи. Ничто, относящееся к интеллектуальной жизни его эпохи, не проходило мимо его внимания. У него была ненасытная жажда знаний; но знания казались ему важными не сами по себе, а как звенья миропонимания, ступени ду­ ховности. Историей, например, он занимался с искренним увлечением и с успехом; особенно заинтересовался исто­ рией французской революции. В пору амстердамского ис­ куса у Ван Гога сложилось собственное представление об истинно образованном человеке как «внутренне содержа­ тельном и одухотворенном»: он полагал, что можно «раз­ вить в себе способность быть им при помощи знакомства с историей в целом и с определенными деятелями всех времен в частности — от библейской истории до истории революции, от Одиссеи до книг Диккенса и Мишле»

(п. 121), а также знакомства с творчеством художни­ ков — Рембрандта, Милле, Дюпре, Бретона и других.

Ему хотелось бы снять перегородки между наукой, бого­ словием, литературой, искусством: он мыслил все это в живом переплетении, как путь становления универсаль­ ной духовной личности. Но знания чисто академические, не пополнявшие сокровищницу жизни, оставляли его равнодушным и раздражали: зубрежка мертвых языков (как впоследствии копирование мертвых гипсов) была ему тягостна, он занимался ею через силу.

И все же это не было бы для него препятствием («про­ являть упорство» он умел как никто), если бы он дейст­ вительно стремился к цели — поступить на теологиче­ ский факультет. На самом деле он стремился не к тому, чтобы этой цели достичь, а к тому, чтобы ее избежать, никого притом не обидев. Он пустился на хитрость, на ложь во спасение. Ключ к его тогдашнему поведению дает письмо, написанное пять лет спустя. Вот что он пи­ сал, вспоминая амстердамское время:



«Я считал тогда, что они (родственники. — Н. Д.) слишком поторопились осуществлять этот проект, а я со­ глашаться на него; к счастью, он не был доведен до цели — я сам, добровольно, подготовил свою неудачу и устроил так, чтобы стыд за нее обрушился на одного меня и ни на кого больше. Ты должен понять, что я, уже знав­ ший несколько иностранных языков, вполне мог одолеть эту несчастную латынь и прочее, но я заявил, что отсту­ паю перед трудностями. Это было не чем иным, как улов­ кой: я в тот момент предпочитал не говорить моим покро­ вителям, что считаю университет, вернее, факультет теологии непристойным притоном, рассадником фарисейст­ ва» (п. 326).

Если Ван Гог в 1878 году и не употреблял, даже мыс­ ленно, таких сильных выражений по адресу факультета теологии, все же не приходится сомневаться, что он дей­ ствительно не хотел поступать туда. Все обстояло именно так: он предпочел, чтобы его лучше сочли неспособным, чем неблагодарным, — вся душевная деликатность Вин­ сента сказалась в этой «уловке».

Уже в амстердамских письмах общий тон религиозной экзальтации начинает заметно слабеть. Меньше цитат из Священного писания, больше расспросов о художниках и выставках; сообщения о выслушанных проповедях пере­ межаются с рассказами о событиях на верфях, о визи­ тах к родственникам и знакомым, с описаниями приро­ ды. Возобновляются советы читать Мишле и других «светских» авторов. Кажется, теперь и чтение Библии увлекает Винсента меньше — когда она стала не книгой для души, а книгой для экзаменов. Главное же, конечно, в том, что при систематических занятиях богословием перед ним раскрывалась не замечаемая прежде фарисей­ ская, начетническая изнанка церковной догматики.

Однако желание стать проповедником среди бедных нисколько не ослабело: у Винсента имелись собственные взгляды на этот счет, свое понимание религиозного мис­ сионерства. После 15 месяцев, потраченных на занятия, добившись признания своей «неспособности» и ссылаясь, кроме того, на денежные затруднения семьи, Винсент с согласия отца отправился в Бельгию, в брюссельскую миссионерскую школу: там сроки обучения были короче (не шесть лет, а три), дотошного знания древних языков не требовалось, а к практической деятельности разреша­ лось приступать уже через три месяца, совмещая ее с продолжением занятий. Он и пробыл здесь всего три ме­ сяца — срок испытательной стажировки, — не найдя обще­ го языка ни с руководителем школы пастором Бокма, ни с товарищами по обучению.

В окрестностях Брюсселя, где помещалась школа, было много угольных шахт. Винсент часто наблюдал гор­ норабочих, и его заветная мечта обратилась на них.

«И свет во тьме светит, и тьма не объяла его» — это ме­ тафорическое выражение сделалось для пего как бы. бук­ вальным, относящимся к тем, «кто работает во тьме, в черных недрах земли». Странная смесь символики и силлогизма: Винсенту казалось, что работающие во тьме больше всех восприимчивы к свету и, следовательно, уг­ лекопы более других должны быть чутки к истинам Еван­ гелия. В географическом справочнике Винсент раздобыл сведения о Боринаже — центре добычи угля на юге Бель­ гии. Туда-то он и решил отправиться во что бы то ни стало.

К письму, сообщавшему Тео об этом решении, прило­ жен рисунок, изображающий шахтерскую столовую или кабачок под вывеской «Au charbonnage» («На шахте»).

Здесь, пожалуй, впервые чувствуется «рука Ван Гога» — можно считать, что это первый его рисунок, хотя ему предшествовали десятки других. Как уже сказано, этих ранних рисунков сохранилось мало: не считая «тетрадей Бетси», всего несколько пейзажных зарисовок 1875— 1878 годов. Они сделаны легким и неуверенным каран­ дашным штрихом, с мягкой растушевкой, чувствуется подражание живописности Коро. Можно указать на «Вил­ лу д'Аврейль» 1875 года, прямо сделанную по рисунку Коро, или «Ландшафт с маленьким мостом» 1876 года.

Позже Винсент стал прибегать к более ему свойственным резким и отчетливым линиям, как, например, в «Виде Эттена» 1878 года, но тут простые, лаконичные очертания выглядели схематичными и бедными, рисунок ни о чем не говорил, кроме того, что вот здесь находится дом, тут — деревья, а напротив — церковь. Другое дело рисунок шахтерской столовой: в черных энергичных линиях, в контрастах темного неба и освещенных окон, в фактур­ ных контрастах есть сильно выраженное настроение, поч­ ти зловещая таинственность, и Ван Гог — будущий созда­ тель экспрессивных арльских рисунков — здесь уже пред­ чувствуется.

Скромно и как будто извиняясь, он замечает в письме:

«Мне очень хочется попробовать делать беглые наброски то с одного, то с другого из бесчисленных предметов, ко­ торые встречаешь на своем пути, но поскольку это, воз­ можно, отвлечет меня от моей настоящей работы, мне лучше и не начинать... Маленький рисунок „На шахте" действительно не представляет собой ничего особенного, но я набросал его совершенно непроизвольно, потому что здесь видишь очень много людей, которые работают на шахтах, а это — совсем особая порода» (п. 126).

Тут же он сообщает, что работает над проповедью о бесплодной смоковнице. Известная евангельская притча:

некто хотел срубить смоковницу, не приносящую уже не­ сколько лет плодов, но решил подождать еще год, как следует окопав дерево, — может быть, тогда оно начнет плодоносить. С нарастающей тревогой, ощущая себя этой смоковницей, Ван Гог делал последнюю ставку — не на искусство, на деятельность народного проповедника.

«Эти господа» в Брюсселе отказались предоставить ему место в Боринаже, но он, недолго думая, отправился туда сам поздней осенью 1878 года. Поселился в местечке Патюраж у местного разносчика, давал уроки его детям и по собственному почину читал Библию углекопам, на­ вещал больных. Вскоре, в январе 1879 года, ему было разрешено занять место проповедника в шахтерском по­ селке Малый Вам.

Это был крутой и суровый перелом в жизни Ван Гога.



Pages:     | 1 |   ...   | 2 | 3 || 5 | 6 |   ...   | 75 |