WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |

«Нижеследующие записи Владимира Ивановича Вернадского, охватывающие период с января по ноябрь 1931 г., были сделаны в Ленинграде и Старом Петергофе. Хранятся они в двух ...»

-- [ Страница 1 ] --

НАCЛЕДИЕ

88

Нижеследующие записи Владимира Ивановича Вернадского, охватывающие период с января по

ноябрь 1931 г., были сделаны в Ленинграде и Старом Петергофе. Хранятся они в двух делах академического Архива на отдельных или скрепленных листках формата записной книжки и ученической

тетради (Архив АН СССР. Ф. 518. Оп. 1. Д. 162. Л. 113, 116 — 126; Оп. 2. Д. 48. Л. 43, 90). Сведенные

вместе, эти записи приобретают черты дневника, затрагивающего разнообразные философские, естественнонаучные, социально-политические, автобиографические и другие проблемы.

В творческой жизни Владимира Ивановича 1931 год оказался исключительно насыщенным.

Поражает разнообразие интересов; удивительны не только размах и глубина замыслов, но и то, как много из задуманного удается реализовать. И это на пороге 70-летия — возраста для многих, если не большинства, людей науки критического, когда творческая активность начинает идти на убыль... Проблемы геохимии и биогеохимии, газового и водного режима Земли, радиологии и радиогеологии, метеоритики... — размышления над ними оформляются в виде статей, докладов, очерков, заметок, набросков, конспектов, оседают в рабочих тетрадях и записных книжках.

Особо следует сказать о занимавшей Вернадского всю его сознательную жизнь проблеме времени. И здесь 1931 год занимает особое место. Ученый посвящает этой проблеме сразу три работы:

«Время», «О жизненном (биологическом) времени» и подводит 26 декабря на Общем собрании АН СССР итог своим размышлениям в докладе «Проблема времени в современной науке» (см.: В е р н а д с к и й В. И. Философские мысли натуралиста. М., 1988. С. 222 — 255, 297 — 381).

Таков, в общем и целом, «внутренний контекст», и он, естественно, находит частичное отражение в нижеследующих записях. Последние, однако, его и обогащают, поскольку в какой-то мере дают возможность судить о созревании замыслов ученого, с одной стороны, его размышлениях интимного характера — с другой. Понятно, ни то, ни другое в научных трудах не отражалось и отражаться не могло.

В записях, пересекаясь с «внутренним контекстом» и, как правило, через и посредством него проявляясь, присутствует также и «контекст внешний». На нем следует остановиться особо. Напомню сначала некоторые факты.

В стране завершена «коллективизация», идет первая пятилетка, началась индустриализация.

Завершено «Шахтинское» дело, прошел процесс «Промпартии», а репрессии все более расширяются. В партии и государстве в основном закончено формирование той политической системы, которую мы сейчас называем административно-командной. В жизни страны и судьбах людей героическое и трагическое сплелись в один клубок.

Понятно, происшедшие и происходящие социальные сдвиги непосредственно отразились на положении науки и ученых. Идет процесс «советизации» Академии наук, она все более лишается самостоятельности и традиционной своей автономии. Усиливается давление «идеологического» пресса, свирепствует цензура, ограничивается свобода научного поиска. В ученой среде, особенно у представителей «старой» научной интеллигенции, растет недовольство, появляются «невозвращенцы»

(среди них и ученые мирового класса) — идет «утечка мозгов»... Репрессии захватывают и ученые круги, целенаправленный поиск «вредителей» распространяется на людей науки.

В начале 1931 г. журнал «Большевик» — главный теоретический и политический орган ЦК ВКП(б) — публикует программную статью с характерным угрожающе-предупреждающим названием «Вредительство в науке». Это боевой клич, призыв к погрому научных кадров, а среди последних — наиболее крупных и талантливых представителей ученых старшего поколения.

В статье, в частности, говорилось: «Подмена большевистской политики в науке, подмена борьбы за партийность науки либерализмом тем более преступна, что носителями реакционных теорий являются маститые профессора, как махист Френкель в физике, виталисты Гурвич и Берг в биологии; что Савич в психологии, Кольцов в евгенике, Вернадский в геологии, Егоров и Богомолов в математике «выводят» каждый из своей науки реакционнейшие социальные теории». Особенно досталось от «Большевика» крупнейшему русскому математику Д. Ф. Егорову — «признанному вождю реакционной московской математической школы, еще в прошлом году директору математического института, состоявшему церковным старостой, но не желавшему быть членом профсоюза». Егоров и подобные ему представители «реакционнейшей профессорской среды... вполне последовательно на недавнем своем «Царство моих идей впереди...»

[математическом] съезде отказывались послать приветствие XVI партийному съезду» (Кольман Э. // Большевик. 1931. № 2. С. 74 — 75). Напомню: среди членов редколлегии журнала мы находим таких видных представителей ленинской гвардии, как Н. Бухарин, В. Молотов, А. Стецкий, Е. Ярославский и др.

Поиски «вредителей в науке» отразились на Вернадском самым непосредственным образом.

Еще в 1922 г. в только что созданном официозном журнале «Под знаменем марксизма» по команде сверху началась идеологическая травля «воинствующими материалистами» Вернадского (и других отечественных ученых — Л. С. Берга, В. М. Бехтерева, А. Е. Ферсмана, П. А. Флоренского и др.), обвинявшегося в идеализме, витализме, фидеизме и проч. Огонь «критики» был сосредоточен на вышедшей в том году отдельным изданием работе «Начало и вечность жизни», где, в частности, впервые в истории естествознания с такой научной и философской глубиной обосновывался принцип геологической вечности жизни, играющий столь важную методологическую и эвристическую роль в современной геологии. «Критика» продолжалась и в следующем, 1923 г. Затем, со второй половины 20-х, наступила очередь «Биосферы», а потом пришел черед и «Живого вещества».



Набор уже подготовленного к печати сборника был рассыпан, и лишь через 10 лет, в 1940 г., «Живое вещество» под другим названием — «Биогеохимические очерки» — увидело наконец свет... Но Вернадскому все же пришлось пойти на вынужденные уступки — из сборника была полностью исключена работа «Начало и вечность жизни», с купюрами вышла «Автотрофность человечества»...

Дело зачастую доходило до нелепостей. Так, по «идеологическим» мотивам, например, был резко сокращен тираж «Истории природных вод», моментально разошедшийся, как только книга появилась в продаже. Читательский спрос на нее остался неудовлетворенным, а ее переиздания Вернадский так и не дождался.

С начала 30-х годов у Владимира Ивановича возникла настоятельная потребность выезда с научными целями за рубеж. Он подает официальное заявление в Академию и получает отказ.

Тогда Вернадский обращается с просьбой о помощи в скорейшем разрешении этого вопроса к ряду влиятельных лиц, среди которых были А. В. Луначарский, А. М. Горький, М. Н. Покровский, В. М. Молотов... Увы, безрезультатно. Он доходит до самого «верха», но итог все тот же.

«Все попытки мои, — вспоминал 10 лет спустя Вернадский, — получить командировку за границу для научной работы в 1930 — 1931 гг. были тщетны. В 1930 — 1931 гг. дважды писал Сталину, но ответа не получил» (Архив АН СССР. Ф. 518. Оп. 2. Д. 48. Л. 3).

Вместо испрашиваемой заграничной командировки Вернадскому было предложено поселиться в Доме отдыха Центральной комиссии по улучшению быта ученых в Старом Петергофе...

Однако он в конце концов добивается своего. Решающую роль, по-видимому, сыграли обращения Вернадского в начале 1932 г. во ВЦИК, а затем к Молотову. За границей Вернадский пробыл с мая по ноябрь 1932 г., плодотворно потрудившись в Германии, Франции, Чехословакии (см.: В е р н а д с к и й В. И. Геохимия, биогеохимия и радиология на новом этапе. Извлечения из отчета о заграничной командировке 1932 г. // Вестник АН СССР. 1933. № 11).

По возвращении на родину Владимира Ивановича ожидал «идейный» сюрприз — разносная статья только что избранного академиком философа А. М. Деборина в связи с докладом Вернадского на Общем собрании Академии по проблеме времени. Чего-либо нового в этой статье не было, крутилась все та же старая пластинка, все те же навешивались ярлыки: «идеалист», «фидеист» и проч.

Однако, продолжая провозглашенную «Большевиком» линию, Деборин шел дальше и делал уже политические выводы, которые могли быть чреваты для Вернадского самыми тяжелыми последствиями. Автор писал, в частности, что «все мировоззрение В. И. Вернадского, естественно, глубоко враждебно материализму и нашей современной жизни, нашему социалистическому строительству» ( Д е б о р и н А. М. Проблема времени в освещении акад. В. И. Вернадского // Известия АН СССР. Отд. матем. и естеств. наук. Сер. геол. 1932. № 4. С. 568). Как ни досадно было тратить на это время и силы, пришлось ввязываться в полемику (см.: В е р н а д с к и й В. И. По поводу критических замечаний акад. А. М. Деборина // Там же. 1933. № 3 ).

Таков был тот «внешний контекст», который также нашел отражение в записях 1931 г.

© И. И. Мочалов, доктор философских наук Москва ния — широкомысл[ящего] главы партии и 25 января [Ленинград] лица, рассм[атривающего] вопрос с «остроЛуначарский: полит[ической] т[очки] зр[ения]. И глава приСталин выражал ему некот[орое] не- слуш[ался] [к мнению] второго 1.

удов[ольствие], что [тот] направил меня к не- По отношению ко мне:

му: хотя научно я сила — но непарт[ий- Учитыв[ают] большой мой авторитет, ный] ученый должен обращаться к Калини- прямой характер и горяч[ее] отнош[ение] ну, а не к нему. Встретились два мне- [к делу]. Никакого сомнения нет в мотив[ах] 90 В. И. Вернадский Все расценивают и т. д. И мой авторипоступков — в этом отн[ошении] большое тет в учен[ом] мире — большой козырь в рууважение; но считают, что я могу выстуках врагов Советск[ого] строя 2.

пить с как[им-] ниб[удь] заявл[ением]:

сейчас в Евр[опе] травля — заявл[ения] и т. п.

Сказанное, естественно, оставляет чувство н е д о у м е н и я : ведь «глава партии» — это, очевидно, о заграничной к о м а н д и р о в к е Вернадского с «острополитической т о ч к и зрения». П о - м о е м у, это объясняется т е м, что Вернадский в записи опустил н е к о т о р ы е детали разговора Сталина с Лунач а р с к и м (в передаче последнего).

Здесь у м е с т н о привести позднейший к о м м е н т а р и й самого Вернадского к этой ч р е з м е р н о четырехмесячную «почетную ссылку» в Старый Петергоф. 27 мая 1941 г., работая в У з к о м над «Хронологией» своей ж и з н и, Вернадский записывает:

«Второй раз писал Сталину о загран[ичной] к о м а н д и р о в к е, по совету Луначарского. Я упом я н у л о т о м, что пишу е м у по совету Л у н а ч а р с к о г о. Луначарский г о в о р и л м н е, что он получил выговор Сталина — как же я м о г у вмешиваться в эти дела, беспартийный. М н е кажется, с 1930 г. в партийной среде впервые осознали силу Сталина — он становится диктатором. Разг о в о р со Сталиным произвел тогда на Луначарского большое впечатление, к о т о р о е он не скрывал.

(...) В апреле 1931 г. А. В. Луначарский сообщил мне устно решение правительства о м о е й заграничной к о м а н д и р о в к е. Он сказал, что правительство рассмотрело внимательно все же о с о б о м п о р я д к е в апреле 1932 г. этот вопрос будет п е р е с м о т р е н и, если не будет каких-либо особых обстоятельств, благополучно разрешен. В то же в р е м я, принимая во внимание недостаточную научную обстановку, в к а к о й я работаю, правительство ассигновало м н е о б ы ч н ы м п о р я д к о м — Биогеохимической лаборатории, д и р е к т о р о м к о т о р о й я с о с т о ю, — 3000 руб. валютой и 30 000 р у б. червонцами. В то же самое время я д о л ж е н был быть поставлен в в о з м о ж н о наилучшие условия на 4 месяца для работы здесь, вместо п о е з д к и за границу.



Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |