WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 48 |

«Алешка Татьяна Вячеславовна — кандидат филологических наук, доцент. Основные направления научной работы — русская поэзия ХХ века. Автор книги Творчество Б. Ахмадулиной в ...»

-- [ Страница 3 ] --

– в «подполье». Это необъяснимое перетекание одного в другого и является сущностью «подполья», антитезой существования как такового. Личное, «биографическое» время «антигероя» перевернуто.

В заметках о своей молодости он вообще не ощущает течения событий, в «подполье» же движение времени вызывает восклицание:

«Постойте! Дайте дух перевести…» [6: 101]. В отличие от своей «молодости», где почти не существует никакого движения, а будущее представляется как давно пережитое прошлое, именно «старение»

разгоняет время и вовлекает «антигероя» в поток событий и ощущений. И при этом Парадоксалист не может стать «старцем»:

«дальше сорока лет жить неприлично, пошло безнравственно!», но одновременно для него «сорок лет — это вся жизнь; ведь это самая глубокая старость» [6: 100]. Он «знает», как может быть и как будет, но не в силах пережить лично ни одного состояния. Парадоксалист несет в себе некое абсолютное начало, разделяющее мир на «он» и «другие», некую первооснову, претендующую на то, чтобы стать подобием мироздания. Но эта «абсолютность» застывает на грани почти «небытия», о чем Парадоксалисту свидетельствует его «прозрачность» для «других», которая особенно ему ненавистна: «Я бы даже побои простил, но не как не мог простить того, что он меня переставил и так окончательно не заметил» [6: 128]; «Он даже и не оглянулся и сделал вид, что не заметил, но он только вид сделал, я уверен в этом. Я до сих пор в этом уверен!» [6: 132]. «Подполье» как некое материализовавшееся через Парадоксалиста антивремя и антипространство находит себя в самоопределении «подпольного человека» в качестве «антигероя». Размышляя над своими «Записками», Парадоксалист замечает: «…в романе надо героя, а тут нарочно собраны все черты для антигероя…» [6: 178]. Характеризуя это понятие, он указывает на его признаки: «чувствуем подчас к настоящей "живой жизни" какое-то омерзение»; «настоящую "живую жизнь" чуть не считаем за труд»; «по книжке лучше» [6: 178].

«Фраза» — его рождение и смерть. Существование «антигероя»

завершится, когда таких, как он, оставят «одних без книжки…». У «антигероя» нет биографии, нет судьбы, что он и ощущает, признавая полную заимствованность всего того, что составляет его жизнь. В результате возникает жуткая констатация факта своего страшного «родства», «сыновства»: «Мы мертворожденные, да и рождаемся-то давно уж не от живых отцов» [6: 179]. Повторим, «антигерой» — абсолютное качество мира в его отношении к небытию, в нем проявляется кощунственный акт некоего рукотворного «воплощения», чудовищная пародия на боговдуновение, само творение человека. «Антигерой» — «небывалый общечеловек», то есть человек от «не быть», без «собственного тела и крови». В данном аспекте уместно вспомнить «Слово Даниила Заточника», ту вполне очевидную двусмысленность, которая сопутствует памятнику по отношению к самому Даниилу — кто он, автор или герой произведения, действительно существовавший человек или вымышленный персонаж? Ситуация, которую Ф. М. Достоевский специально вызывает ритмом «Записок из подполья», создающим эффект постоянного отражения «антигероя» в себе самом как необходимый и важнейший элемент художественного замысла, вскрывающего саму природу феномена «подпольного сознания».

«Запискам из подполья» присуща неординарная жанровая природа, которая, тем не менее, указывает на вполне определенную традицию.

Ее истоки можно обнаружить в «Слове Даниила Заточника». В свою очередь, на «Слово» воздействовали традиции восточной дидактики, восходящие, в частности, к повествованию о книжнике Акихаре, известном в Древней Руси как «Повесть об Акихаре Премудром» [9:

46, 47].

Возможности жанровой формы «Повести», сопрягающей с остросюжетным повествованием ряд сентенций и афоризмов, касающихся самого широкого спектра тем морально-нравственной и философской ориентации, были усвоены древнерусскими книжниками. В сюжете «Повести», в свою очередь, можно выделить ряд архаических мотивов: подземное убежище Акира, напоминающее могилу, в котором он претерпевает подобие смерти, живым сходит в гроб и выходит из него; в этом же ряду стоит и молитва Акира в «укроме», аналогичная молитве пророка Ионы во чреве кита (Ион.2.

5-10), и здесь же — 40 дневный срок, данный царем Акиру, для восстановления себя после пребывания в подполье. «Повесть»

начинается с рассказа о том, как ближайший царский советник Акир по божественному указанию усыновляет своего племянника Анадана и посвящает его в тайны мудрости, излагая ее в виде перечня (больше ста) поучений-афоризмов. Эта нравоучительная часть произведения была в свое время популярна у древнерусских книжников и оказала влияние на целый ряд древнейших памятников оригинальной литературы. Отголоски традиции восточной дидактики делать ту или иную драматическую жизненную ситуацию предлогом для введения целого ряда афоризмов, сюжетно соотнесенных с нею, можно увидеть в «Поучении» Владимира Мономаха, ею же объясняются жанровые особенности «Моления Даниила Заточника».

Через сопоставление указанных жанровых особенностей «Повести» с «Молением», а также «укрома» Акихара с «заточничеством»

Данииила Заточника можно придти к некоторым заключениям по поводу жанровой природы «Записок из подполья» Ф. М.

Достоевского и сущности феномена «подпольного сознания», к которой, по сути, восходит проблематика «Бесов». «Взгляд из-за угла» Петра Верховенского рождает «миф о Ставрогине». В первой части «Записок» с «геометрией» «подполья» связано в сознании Парадоксалиста представление своей «вынесенности», выломанности из «жизни живой», развенчание от настоящего и до далекого будущего «геометрии» бытия, его рукотворности, выстроенности.



Есть свой ненавидимый «угол» и у Даниила Заточника. Акихар, находясь в «укроме»-могиле («И тогда другъ мои и жена моя уготоваста ми место в земли 4 локотъ въ долготу, въ ширину, въ глубину» [10: 110]), непосредственно наблюдает результаты воздействия на своего племянника преподанной ему мудрости. Этот взгляд из могильного рва и находит свое продолжение в «умствовании» Даниила, «подполье» антигероя Достоевского, находящихся на границе бытия и небытия.

Однако и подполье-«укром» Акихара и ссылка Серапиона — одна из жизненных ситуаций в ряду других. «Заточничество» Даниила и его «умствование» — явление совершенно иного порядка и соотносимо именно с «подпольем» героя Ф. М. Достоевского. Даниил изначально понимает «заточение» (изгнание, ссылка) как определение, некий способ выражения своего видения жизни, который, в свою очередь, указывает на его положение в ней или, скорее, по отношению к ней, на метафизическое «заточье» (ссыльное, пустынное место) как на пространство его действительного существования. При этом его определение самого себя «Заточник»

(ссыльный) причудливо соединяет в себе как прямое, так и переносные свои значения. Он действительно «гоним» по образу «заточаемых», то есть обуреваемых, носимых «жестокими ветрами»

кораблей, и при этом его изгнание в нем самом. В «заточничестве», как и в «подполье», можно увидеть некий водоворот, провал в бытии, искривляющий и изламывающий типичные и характерные пути человеческого существования. Парадоксалист виден в мире только тогда, когда тот одурачивается, когда снижается высокое.

Снижение высокого — единственно возможное для него ощущение движения во времени и в пространстве, его жизненный узел. Только травестирование наделяет его самоощущением и находит свое воплощение в антиномии умных и глупых, на которых делится мир (рассуждение о дураках). Но, если эта антиномия в сознании Парадоксалиста имеет отвлеченное от реалий действительности значение, то для Заточника она, вполне возможно, имела конкретный смысл. Он жил в то время, когда исходной точкой становления древнерусского государства и вместе с тем его будущим идеалом было время, когда «жили умные отцы и деды» (слова Владимира Мономаха). Впрочем, может быть, частично в этом кроется причина убежденности Парадоксалиста в том, что «Дальше сорока лет жить неприлично, пошло, безнравственно» [6: 100], и его страстного желания заявить об этом всем «почтенным», «благоухающим», «сребровласым» старцам. Как и Парадоксалист, Заточник находится вне естественного течения жизни. «Заточничество» — факт «готовой», «заимствованной» действительности. Это относится и к его мудрости [11:17]. «Заимствованностью», невыстраданностью «книжной мудрости» объясняется и то, как легко обходится Даниил с изречениями, к которым в древнерусской культуре относились очень строго. Автор «Слова» ни в чем не испытывает сопротивления материала, нигде не натыкается на упругость формы. Нечто подобное мы наблюдаем и в «Записках из подполья». «Книжная мудрость»

«антигероя» безжизненна, точнее ею исчерпывается все жизненное пространство Парадоксалиста. Таково «Слово» Даниила в целом, свидетельствуют об этом и признания «подпольного человека», что отразилось даже в сопряжении слов «чтение — идти»: «А из внешних ощущений было для меня возможно только одно чтение…»; «Кроме чтения, идти было некуда..» [6:127]. Однако и в существовании Даниила, и в существовании Парадоксалиста нет ничего, что было бы так бессюжетно, спонтанно, случайно, как приобретение самой книжной мудрости [8: XLVI]. Нечто сходное со словами Даниила можно найти и в признаниях Парадоксалиста, правда, он более откровенен: «Все, впрочем, преблагополучно всегда оканчивалось ленивым и упоительным переходом к искусству, т.е. к прекрасным формам бытия, совсем готовым, сильно украденным у поэтов и романистов и приспособленных ко всевозможным услугам и требованиям. Я, например, над всеми торжествую; все, разумеется, во прахе…» [6: 133]. Даниил, в этом отношении, называя свою жизнь «художеством», как нельзя близок к «совсем готовой», «литературной» жизни Парадоксалиста.

Образцы вольного обращения Даниила с цитатами из самых авторитетных источников, игра с ними, их приспособление, пользуясь словами Парадоксалиста, «ко всевозможным услугам и требованиям»

[5:133] встречаются в тексте древнерусского памятника нередко.

Общеизвестно его изречение, ставшее затем поговоркой: «Безумных бо ни сеют, ни орют, ни в житницю сбирают, но сами ся родят» [8:

XXXI]. Вольность Даниила кощунственна, он «приспосабливает» и «пользуется» Святым Писанием (Матф. 6. 26). В «Сибирской тетради» Ф. М. Достоевского, кстати, мы найдем запись поговорки, напоминающей изречение Даниила Заточника: «Нашего брата дураков, ведь не сеют, а сами родимся [12: 235]. (Хотелось бы упомянуть об одном почти дословном совпадении мест в «Слове Даниила Заточника» и в «Романе в девяти письмах» Ф. М.

Достоевского. Речь идет о знаменитом высказывании Даниила Заточника: «…кому Боголюбово, а мне горе лютое», —и его перефразировании в тексте Достоевского: «Будьте счастливы, а мне доля лютая…» [13: 371]). При решении проблемы пространственного положения «заточничества» и «подполья» интересен диалог между приставом и заключенным в «Сибирской тетради»: «— Тебя как зовут… "Топоров, Ваше благородие!" — А тебя?" "Точи не зевай" — "А тебя?" — "Потачивай, небось"» [12; 236]. Здесь возможно и наличие случайного звукового совпадения завершающего этот спор об анонимности, скрытости расспрашиваемого «Потачивай» с прозвищем Даниила «Заточник». Но сходство контекста, в котором возникло это «Потачивай», с контекстом, в котором закрепилось за Даниилом его прозвище, прослеживается. Речь может идти не только о сознательной тяге к анонимности, утаиванию, а и свидетельствовать о явлении, зафиксированном в исторической памяти народа, которое делает человека «прозрачным» в мире, безобразным, безымянным.

Человек исчезает, не наблюдается как субъект обычных жизненных коллизий.



Pages:     | 1 | 2 || 4 | 5 |   ...   | 48 |