WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 95 | 96 ||

«ИЗБРАННЫЕ ПРОИВЕДЕНИЯ В двух томах (Перевод С азербайджанского) ЧИНАР-ЧАП БАКУ - 2002 ТОМ ПЕРВЫЙ Составитель и редактор: ЭЛЬЧИН народный писатель Азербайджана, доктор ...»

-- [ Страница 97 ] --

– Ну, намек можно было и не понять, – шутливо ответила она, снова мельком взглянув на меня.

– Нет, я понял, мне все было ясно; только, знаешь, тогда у меня было одно большое затруднение... устроить на работу в городе я мог тогда лишь одну из вас двоих– или тебя, или свою сестру; ну, и тут, конечно, сыграли роль моя мать, родные... (Судаба и моя сестра окончили институт вместе).

– Как поживает Франгиз? – прервав меня, осведомилась Судаба о сестре.

– Работает. Скоро ее свадьба.

– Знаю, она писала, – Судаба улыбнулась.

– А вы что, переписываетесь?

Она утвердительно кивнула.

– Почему же Франгиз мне ничего об этом не говорила?

– Почему? Судаба, – возволнованно сказал я, почувствовав, что наступил подходящий момент, – я просил ваше министерство разрешить тебе вернуться в город и начать научную работу. Ведь ты окончила институт на отлично.

– Благодарю, но, право, ты беспокоился напрасно.

– Ты говоришь так, потому что обижена на меня?

Она грустно покачала головой. Мы оба молчали.

– Я выполнил свой долг.

Она вскинула ресницы и посмотрела на меня долгим ласковым взглядом. Казалось, девушка хотела изучить каждую черту на моем лице...

– Есть у тебя какие-нибудь поручения в город?

– Нет, – так же ласково ответила она. И тут же нерешительно добавила. – Для матери я шаль связала... думаю, может быть...

– Это не затруднит тебя?

– Ничуть, пошлю с шофером.

– Только шаль не при мне, дома.

– Ничего, заедем за ней.

Я нажал кнопку сигнала. Вместе с Миколой подошел также молодой чабан и, не обращая на этот раз на меня внимания, с чистым карабахским выговором радостно сообщил:

– Судаба-баджи, у овцы Гумрал родилась двойня.

– Минуточку, – извинилась передо мной девушка и вышла из машины. Шлепая по грязи вместе с молодым чабаном, они побежали к кошаре. Она вернулась спустя две-три минуты и сообщила:

– Ой, Джамиль, они такие хорошенькие, такие хорошенькие, посмотришь – глаз не оторвешь.

Как и раньше, она произнесла мое имя ласково, как родное, и я вновь увидел искорки, загоревшиеся в глубине ее глаз, придававшие красоту и живость нежному лицу девушки. Но, заметив мой взгляд, она опустила ресницы и умолкла. Вновь заговорила только тогда, когда машина подъехала к домам фермы:

– Пойдем, будь нашим гостем.

– Не вызовет ли это о тебе всяких кривотолков?

– Меня кривотолки не пугают! Вы немного отдохнете, а я напишу матери маленькое письмо.

На этот раз я не возражал. Мы вышли из машины, вокруг не было видно ни зги. Она достала из кармана небольшой фонарик и осветила нам дорогу.

– У тебя и фонарь есть?! – пошутил я.

– Здесь без него не обойдешься, – ответила она. – В совхозе имеется лишь маленькая ГЭС.

Сейчас укрупняем ее. Скоро дела пойдут лучше: проведут свет и к нам.

Поскользнувшись, она ухватилась за мою руку. Почувствовав знакомое прикосновение ее руки, я вспомнил летние бакинские вечера, когда мы с ней гуляли на берегу моря, среди молодых акаций.

Она знала, что мы не поженимся. И все же я никогда не видел ее грустной. Лишь однажды она расплакалась. Причем от души, горько. И причиною тому был я. От сестры я слышал, что к Судабе сватались, и она ответила отказом.

А сватавшийся был хороший парень: умный, красивый, образованный!

– Напрасно ты ему отказала, – завел я на эту тему разговор, когда мы вечером встретились среди акаций. – Он очень хороший парень.

Девушка остановилась, внимательно посмотрела на меня. Никогда еще я не видел такого выражения в ее глазах. Мне показалось, что она сейчас закричит и бросит мне в лицо самые обидные и злые слова.

Однако девушка этого не сделала. Прислонившись к дереву, она заплакала... А потом, ни слова не сказав, спокойно взяла меня под руку.

Мы преодолели подъем и вошли в маленькую темную комнатку Судабы, освещенную керосиновой лампой. У двери топилась небольшая железная печка. Посреди комнаты стояли покрытый белой скатертью стол и три стула. За старой ширмой стояла кровать девушки. На маленьком письменном столе у окна я увидел радиоприемник «Рекорд», целлулоидовый чернильный прибор, несколько номеров журнала «Социалистическое сельское хозяйство Азербайджана» и раскрытую книгу.

Приняв у меня пальто и кепку, Судаба повесила их на простую деревянную вешалку.

– Сперва чаю напьетесь или, может быть...

– Мы очень голодны, – сказал я и, указав на маленькую луженую кастрюлю на печке, шутливо добавил: – Боюсь, этого нам будет маловато.

Высокая женщина нагнулась к Судабе и что-то прошептала ей на ухо.

– Тетя хочет приготовить для вас плов, – улыбнулась Судаба.

– Этот гость не любит риса, – сказала она тете, раскладывая на столе приборы. Потом она поставила перед нами в тарелках жаркое.

– А сама что же? – спросил я.

– И сама сейчас сяду. Сегодня не было времени даже позавтракать.



Однако она ела далеко не с таким аппетитом, как мы. Медленно разжевывая пищу, она наблюдала, как я уписывал жаркое. Как и раньше, когда нам случайно доводилось вместе завтракать, она смотрела на меня с легкой горделивой улыбкой.

Покончив с едой, Судаба подала нам чай, а сама села за письменный стол писать письмо.

Я смотрел на ее чистые, коротко остриженные ногти, которых давно не касалась маникюрша. В ее погрубевших от холода руках я чувствовал сейчас какую-то суровую, естественную красоту.

Невольно я поднял голову, посмотрел на ее лицо и вздрогнул. Мне показалось, что это было не знакомое мне до мельчайших подробностей лицо, а совершенно другое, чужое и далекое. И в этом лице, освещенном желтыми лучами лампы, была та изумительная красота, которую я впервые увидел и почувствовал. Скрутив свои темно-каштановые волосы, она собрала их сзади. От опущенных ресниц на глаза падала тень. Нежные линии лба, ровный и чувственный носик, легкий пушок над верхней губой, черная родинка на левой стороне длинной, стройной шеи – все это придавало ее лицу особую привлекательность. Я и раньше восхищался Судабой. Но теперь... в маленькой, освещенной желтым светом лампы комнате, когда вокруг черная ночная степь, ее красота была для меня совершенно новой... новой песней. И как раз в этот миг холодное завывание ветра, поднявшегося там, в широкой степи, которую я проезжал, заглушило эту песню без слов. Мое сердце охватила неожиданная печаль, я почувствовал себя забытым всем миром.

Закончив письмо, Судаба поднялась, принесла из-за ширмы пушистую шерстяную шаль и, положив в нее конверт, аккуратно сложила, затем завернула в кусок ситца.

Мы были уже одеты. Протягивая мне шаль, она вдруг остановилась, на секунду прислушалась к завыванию ветра и предложила:

– Может быть, останетесь переночевать, поедете утром? Мы с тетей поместимся в соседней комнате.

– Лучше вам остаться, – посоветовала высокая женщина, зашедшая в это время с дровами в комнату. – Идет сильный снег, сейчас заметет все дороги. Не дай Бог, заплутаетесь в степи.

– Ничего не случится, – ответил я и, взяв у девушки шаль, положил ее в маленький чемодан.

Возможная опасность, о которой говорила женщина, вызвала у меня прилив энергии. Грустно взглянув на меня, Судаба больше не настаивала и, несмотря на мои возражения, проводила нас вниз, до самой машины. В темной степи выл ветер, сыпал редкий снег. Когда Микола уселся в кабину, я спросил тихим печальным голосом:

– Судаба, почему ты упрямишься, почему не хочешь переехать в город?

Она взяла меня за руки, как это делала раньше, когда мы расставались после счастливых вечерних встреч, и близким, родным голосом ответила:

– Джамиль, я на тебя не обижена... Никогда не обижалась! – ей стало трудно дышать, и она, секунду переждав, продолжала: – Я всегда буду помнить тебя только добром. Поезжай, только очень холодно! Береги себя! Если потеряете дорогу, возвращайтесь на мой свет. Лампу я не тушу до утра.

Наши огни видны до самой бакинской дороги.

Расставшись с ней, я быстро сел в машину.

– До свидания, – на этот раз по-русски сказал Микола, всегда говоривший с нами на азербайджанском языке.

– До свидания, – ответила Судаба, и я почувствовал слезы в ее голосе.

Машина тронулась и пошла вперед, освещая побелевшую степь. Я высунулся из кабины и, оглянувшись назад, различил темневшую на белом фоне снега фигуру Судабы. Она все еще стояла на том же месте и смотрела нам вслед. И только много позже я увидел, как медленно поднимается на возвышенность маленький слабый огонек. Это, очевидно, был свет ее фонарика.

Все больше удаляляясь от фермы, я оглядывался назад, на огни, и видел, как гасли они один за другим. Наконец, посреди черной степи остался лишь один едва различимый огонек. Но вот и он исчез. «Неужели она потушила лампу?» – грустно подумал я. Однако одинокий огонек появился снова и окончательно исчез только спустя некоторое время после того, как мы выехали на бакинскую магистраль. Казалось, темнота, окутавшая степь, стала еще гуще, холоднее и печальнее. Я взял свой маленький чемодан и положил его на колени. И когда, раскрыв его, стал поглаживать руками шаль, передо мной в своей удивительной красе появился образ девушки, которая два часа тому назад сидела в освещенной керосиновой лампой комнате и писала письмо. Образ возник и тут же исчез, и я, среди окутавшей степь холодной тьмы, почувствовав себя таким безнадежным, уткнулся в шерстяную шаль...

Утром, когда я приехал домой, вся наша семья, собравшись в столовой, пила чай. Здесь был и мой отец, профессор института, выглядевший гораздо моложе своих лет, и сестра Франгиз, и ее жених, и моя мать, всегда любившая хорошо одеваться. Радостно и ласково встретили они меня и принялись наперебой расспрашивать. Только сестра Франгиз молчала и с удивлением смотрела на меня. Почувствовав ее взгляд, я поспешно прошел в свою комнату и закрыл дверь, вернее, запер ее.

Потом достал шерстяную шаль и спрятал ее в книжный шкаф, ключ от которого носил с собой.

Вечером я извлек ее оттуда, чтобы отправить по назначению. Из-под складок ситцевой обертки показался кусок шали, связанной из новой мериносовой шерсти.

Эту шаль вязала она, и теперь я ее навсегда отправлял тому, кому она была предназначена. Я выглянул в окно и сказал ожидавшему внизу в машине шоферу:

– Можешь ехать, Микола, сегодня ты мне не нужен.

Когда машина отошла, я почувствовал мгновенную легкость и радость в сердце. Я положил шаль на маленький столик, стоявший около моей кровати.

Но как бы там ни было, шаль следовало отдать хозяйке. И на следующий день я не стал посылать ее с шофером, а понес сам. При этом вышел из дома тайком. Вы можете спросить: почему? Почему ты хотел, чтобы никто из твоей семьи не видел эту шерстяную шаль? Не знаю, ничего не знаю.

Хотя я много раз провожал Судабу до самых ее дверей, но в дом не заходил и с ее семьей знаком не был. Я знал, что она у родителей единственная дочь. Знал и то, что ее отец, старый учитель русского языка, три года назад ушел на пенсию.

Поднявшись по лестнице, я вышел в общую галерею и спросил у русской женщины, развешивающей белье, в какой квартире живут Мовсумзаде. Женщина охотно показала мне дверь. Я позвонил.

– Войдите! – послышался из комнаты мужской голос.

Я вошел. За стоявшим посреди комнаты маленьким столом сидел ее отец и читал газету; мать, сидевшая ближе к дверям, чинила чулок. Они были удивительно похожи друг на друга. Оба казались одного возраста. Оба были седыми. Оба были маленькими, полными и приветливыми. И оба, поздоровавшись, с любопытством посмотрели на меня сквозь очки.

– Это прислала Судаба, – сказал я, и едва положил сверток на стол, как они враз поднялись на ноги и сняли очки.

– Вы там работаете? – спросил старик.

– Нет, – ответил я, – ездил туда в командировку.

– Садитесь, садитесь, – вместе предложили они и сами уселись только после того, как я подвинул стул и опустился на него.

– Как она там, не похудела? – спросила мать.

– Нет, выглядит лучше, чем здесь.

– А вы ее и здесь видели?

– Да, видел, – ответил я и, чтобы отвлечь их внимание, добавил:

– В шали есть и письмо.

Мать поспешно раскрыла сверток, надорвала конверт и только собралась читать, как отец, надев очки, попросил:

И, взяв письмо, стал громко его читать:

«Дорогие отец и мать!

Ваше письмо получила вчера. Напрасно беспокоитесь обо мне. Я чувствую себя очень хорошо.

Мама! Выполнила твою просьбу и поставила в комнате железную печку. Ханым-хала по-прежнему живет со мной. Слежу за собой. Кушаю вовремя. В этом отношении можете быть спокойны. В совхозе мною очень довольны. Вчера приезжал директор, мою работу похвалил, говорит, с тех пор, как приехала Мовсумзаде, четвертая ферма заняла первое место. На ферме меня избрали председателем месткома. И я, как председатель месткома, подняла перед руководством совхоза вопрос о строительстве маленькой бани для работников фермы. Позавчера прислали три машины жженого кирпича. Мама, эту шаль я связала из шерсти нашего мериноса. Меня премировали. В конце весны приеду и заберу вас к себе, немного поживете здесь... Говорят, весна в этих местах замечательная. Как боли в ногах отца? Не выпускай его в сырую погоду. Смотрите, не скучайте! Когда приеду весной, куплю вам телевизор. Берегите себя. Целую обоих крепко-крепко. Ваша дочь Судаба».

Отец все еще смотрел на письмо. А мать водила руками по шали. «Из шерсти нашего мериноса...» – повторила она и нежно улыбнулась. И мне казалось, что от прикосновения этих маленьких морщинистых рук шерстяная шаль оживает, становится лучше. И вновь почувствовав себя человеком, потерявшим все, заброшенным и забытым, я поднялся. Старики долго благодарили меня.

Я уже распрощался и выходил из комнаты, когда мать спросила:

– Вы туда больше не поедете?

Я застыл на месте и, словно услышав что-то самое неожиданное на свете, переводил взгляд со старика на старуху и обратно. Как этот вопрос пришел ей в голову? Я же там не работаю! Я только что объяснил, что ездил туда в командировку. Почему же я должен еще раз ехать туда?

– Да, – ответил я, – поеду, обязательно поеду!

– Если мы кое-что приготовим для дочери...

– Когда вы поедете? – на этот раз спросил отец.

– Через три дня, – твердо ответил я, немного подумав. – Приготовьте, что хотите, я зайду и заберу.

«Вот так!.. Вот так!..» – мысленно повторял я, идя по улице и все убыстряя шаги.

Наутро, подав заявление в министерство, никому не сказав дома, я пошел в город и купил обручальное кольцо. Это наш древний обычай...

Опять выдалась темная ночь. Опять выпал снег, покрыв бескрайнюю равнину. А впрочем, кто знает, может, это был тот самый снег, выпавший пять-шесть дней назад, когда мы ехали сюда. Я сам управлял машиной и глядел на видневшиеся вдали огни фермы. Но теперь я сидел не в «Зим»е, а в выделенном в мое распоряжение маленьком «ГАЗ-69».

Я ехал, и подобно тому, как в предутреннем небе гаснут все звезды, кроме утреннего светила, на ферме один за другим исчезали огни. В темной степи остался только один огонек, и я, ориентируясь на него, нигде не заблудившись, подъехал к ферме.

СОДЕРЖАНИЕ

Нам оставленные свет и чистота

ПЬЕСЫ Семья Атаевых

Ты всегда со мное

Чья вина?

Не могу забыть

Сожженные дневники

Песня остается в горах

Странные парень

Десятирублевая люстра

Верь нам

Хуршудбану Натаван

РАССКАЗЫ

Неожиданная любовь

Унесли воды Сару...

Лунные ночи

Маленькая поэма

Песня о незаконченном портрете

Старухина гора

Кинжал

Встреча

Гюльачар

Водяная мельница

Случаеные соседи

Охотник из города

Шерстяная шаль

ИЗБРАННЫЕ ПРОИЗВЕДЕНИЯ

ИЗДАТЕЛЬ

РЕДАКТОР ИЗДАТЕЛЬСТВА

ХУДОЖНИК

ХУДОЖЕСТВЕННЫЕ РЕДАКТОР

ТЕХНИЧЕСКИЕ РЕДАКТОР

КОРРЕКТОР

КОНТРОЛЬНАЯ ВЫЧИТКА

ОПЕРАТОРЫ

ОТВ. ЗА ПЕЧАТЬ

Формат 70х100 1/16, физ. п.л. 38,5, усл. п.л. 49,

Pages:     | 1 |   ...   | 95 | 96 ||