WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |

«Zbir raportw naukowych. Z 40 Zbir raportw naukowych. „Science - od teorii do praktyki”. (29.03.2013 Sopot: Wydawca: Sp. z o.o. Diamond trading tour, 2013. - 52 str. ...»

-- [ Страница 5 ] --

В грузинской действительности примером пустынножительства служит жизнь  святого Григола Хандзтели, избравшего уединение в юном возрасте и Science - od teorii do praktyki скончавшегося в возрасте 102-х лет. Ему посвящается один из шедевров грузинской литературы –   «Труд и деятельность достойной жизни святого и блаженного отца нашего Григория архимандрита, строителя Хандзты и Шатберди, и вместе с ним память многих отцов блаженных» - составленный в 951 году (спустя 90 лет после кончины преподобного) монахом из Хандзты  Гиоргием Мерчуле  на основе рассказов ближайших учеников Григола Хандзтели и сохранившихся к тому времени документальных источников. Единственная рукопись XII века, содержащая Житие Григола Хандзтели, была найдена профессором Г. Н.  Чубинашвили  среди рукописей Крестового монастыря в Иерусалиме в 1845 году [ 1, с. 67].

Согласно Житию, Григол Хандзтели приходился племянником жене правителя Картли - Нерсе Эристави и воспитывался в их семье. Агиограф пишет, что с малых лет Григол усвоил псалмы Давида, изучил все отеческие писания на грузинском языке, а также грамотность на многих языках, усвоил наизусть божественные книги и мудрость философов всего мира. За склонность к монашеской жизни его называли отшельником, но родственники заставили Григола принять иерейский сан и готовили к архиерейской хиротонии. Юноша, считая себя недостойным высокого сана, бежал в опустошенную арабскими завоевателями Кларджети вместе с двоюродным братом   Саввой (впоследствии Ишханский епископ) и преподобными Христофором и Феодором. Они прибыли в монастырь Опиза, а позже перебрались в местность Хандзта, к отшельнику Хуедиосу, у которого было видение, что его посетит «человек Божий», он отстроит в Хандзте монатырь, и «благоухание его молитв, как добрый ладан, вознесется пред Богом». Отшельник показал Григолу Хандзтели окрестности и преподобный вместе с учениками поселился здесь и приблизительно с 80-х годов VIII века они занялись строительством церквей. Изначально помощь им оказал местный феодал Габриел, который позже о деятельности Хандзтели и его учеников рассказал царю  Ашоту I Великому.

Преподобный был приглашен во дворец и принят с большими почестями. Царь подарил Григолу Хандзтели местность Шатберди, где тот в конце VIII века основал обитель. Монастырь стал церковным скрипторием; часть рукописей, созданных здесь, сохранилась до настоящего времени. Впоследствии щедрые пожертвования монастырю делали царевичи Адарнасе, Баграт и Гуарам.

В начале IX века в южной части Грузии (в Кларджети) трудами Григола Хандзтели были основаны и восстановлены несколько десятков церквей и соборов, тогда как центральные районы Грузии (Картли, Кахети) находились под властью арабов (Тбилисский эмират). Жизнь в монастырях была основана на строгих правилах, созданных Григолом по образцу порядков лавры св. Саввы Освященного в Палестине. В монастырях обучали монахов, переписывали церковные книги, иллюминировали рукописи, украшали золотом и серебром переплеты книг.

Многие из них сохранилась до настоящего времени. Григол Хандзтели пользовался авторитетом не только среди духовенства, но и среди представителей светского общества и царского двора. В Житии также описываются многочисленные чудеса, совершенные Григолом Хандзтели и его учениками. К концу жизни, зная о своей близкой кончине, Григол Хандзтели разослал во все кларджетские монастыри свечи с просьбой зажечь их в день его преставления и попросил перевезти его в Хандзту. Он преставился в окружении братии всех кларджетских монастырей [2].

Таким образом, Гиорги Мерчуле создал замечательное и оригинальное творение, своего рода документальный роман, многоплановый, населенный десятками героев, вместивший в себя разнообразные сюжеты из подвижнической и мирской жизни, аскетические правила и монастырские уставы, политические, церковные и семейные драмы. И все это передано живым, богатым, насыщенным и свободным грузинским языком, озаренным светом библейских и свято-отеческих писаний. А, главное, автор агиографии смог спасти «из глубины забвения» память об удивительных духовных подвижниках и их деяниях, создав повесть не просто об отшельнике, спасающем свою душу в грешном и погибающем мире, но о творце земного града Божьего, идеального христианского общества, созидаемого богоизбранными людьми для того, чтобы все, от царя до простолюдина, могли причаститься к спасительной жизни и обрести Царство Небесное. Фактически автор агиографической повести, описав деяния Григола Хандзтели, создал своего рода образ идеального героя, вполне соответствующий духу средневековья.

Как известно, каждая эпоха утверждает свой идеал, соответственно, литература всегда стремится найти образ идеального героя, так как именно в нем – в этом идеальном герое – и возможно разрешение всех конфликтов, преодоление трагических противостояний, тревожащих мир, достижение искомой человечеством гармонии и истинной красоты. Таковым для средневековой литературы и является образ отшельника (“Житие святого Григола Хандзтели” X в.), но уже в литературе Нового времени (XIX в.) он теряет положительную коннотацию и предстает перед читателем далеко не как идеальный герой (“Отшельник“ Ильи Чавчавадзе).

Одной из вершин творчества Ильи Чавчавадзе и вообще грузинской литературы является поэма “Отшельник”. Поэма (“легенда” – как ее обозначил автор) открывается величественной картиной древнего монастыря, вырубленного в незапамятные времена высоко в скалах, там, где никогда не тают льды и куда не долетают орлы. Этот монастырь народ и по сей день называет Бетлемом (Вифлеемом), – пишет поэт. Некогда здесь звучали славословия Богу, но потом подвизавшиеся на этом месте монахи один за другим покинули мир сей, и монастырь постепенно пришел в запустение. Осталась только слава о святости этого места среди горцев.



Настолько, что даже охотник не дерзал тронуть зверя, укрывшегося в одной из здешних пещер. Отметим, что величественная и печальная картина заброшенного монастыря, по-видимому, была для Ильи Чавчавадзе образом оскудения духовных и материальных сил его народа [3, с. 89].

В этом заброшенном монастыре поселился некий отшельник, ради мира иного оставивший мир сей и удалившийся от него, от этого жилища, пристанища греха, этого царства зла, где, по словам поэта, грех преследует человека день и ночь, как вор и грабитель; где праведник не избежит дьявольских искушений; где правду превращает в неправду рука греха; где брат радуется пролитию братской крови, где всякий талант – это соблазн, где сама красота и нежность – это дьявольская сеть и искушение. Поселившись здесь, отшельник молитвою, плачем, утеснением плоти очистил себя от всякой нечистой мысли, измучил плоть свою ради души. Здесь, в этих подвигах расцвел его дух. Он не был стар, но духовная высота уже отметила его облик, украсила его благодатью святости, и выражение его глаз было столь мирным и сладостным, будто они уже созерцали отверстые врата рая. Господь принял как Science - od teorii do praktyki жертву его страдания, Бог услышал его молитвы и послал ему некое чудо как знак Своего благоволения.

Рассказ об этом чуде является одним из самых волнующим местом поэмы. В темной келье отшельника было окошечко с солнечной стороны, и когда над вершиной горы всходило солнце и освещало окрестности, луч его проникал, как яркий столп, в келью подвижника, и тот возлагал на этот луч свой молитвенник и по воле Божией бестелесный этот луч удерживал молитвенник на себе. Так проходили дни и годы, отшельник жил непорочно, и святость свою каждый день он поверял этим чудом.

Но однажды случилась в горах ночью страшная непогода: гром, молнии, град.

Отшельник, слыша и видя эту непогоду, горячо молился о спасении мира от погибели.

Вдруг среди шума непогоды он слышит чей-то голос, кто-то дергает цепь двери. Со страхом думая, не дьявольское ли это привидение, пускает он гостя в свою келью. Это оказывается молодая пастушка, застигнутая непогодой и потерявшая свое стадо. Она просит пристанища на ночь, чтобы, переждав непогоду, пойти искать своих овец.

Поэт с большой любовью описывает красоту этой пастушки, как бы глядя на нее глазами отшельника. Но недаром он среди причин, заставивших бежать подвижника от мира, называл и ту, что здесь даже красота и нежность – это дьявольская сеть и соблазн.

Отогревшись, пастушка вступает в беседу с отшельником. Она давно знает от людей, что в этих страшных местах живет какой-то человек, и всегда удивлялась, зачем человеку подвергать себя таким страданиям, зачем бежать от людей и прекрасного Божьего мира. С тем особым вдохновенным красноречием, с которым люди мира сего протестуют против удаления от мира, молодая пастушка засыпает отшельника вопросами: какая польза душе от его пребывания здесь, разве Богу угоден отказ от созданного Им прекрасного мира, от родства, от любви, от тех радостей, которые Сам Господь даровал человеку? Отшельник вроде бы спокойно парирует эту атаку прекрасной пастушки, говоря, что слаще всего этого – душа; Она пленница мира сего преходящего, и все, о чем говорит его гостья – цепи этого мира. – Так значит, все мы, живущие в мире, погибнем? – опять слышится знакомый протест. “Нет, спасение есть везде, – отвечает отшельник, и как бы предупреждая новый вопрос своей собеседницы, продолжает, – но мне такой достался путь спасения. Мне, несчастному”, – неожиданно вырывается у него из уст.

Последнее вырвавшееся у него слово потрясает его самого. Он осознает, что это жалоба, ропот, измена Богу, даровавшему ему здесь, в этом мрачном мире, неизъяснимые духовные радости. Как мог он так оскорбить Бога? Он смотрит вокруг себя, будто ищет врага, соблазнившего его, но никого нет, кроме уснувшей в углу кельи молодой пастушки. Отшельник рассматривает ее, и ее невинная молодая красота утишает бурю, поднявшуюся в его душе. Некая новая радость пробуждается в нем. “Что это, – спрашивает себя отшельник. – Если это грех, то почему так похож он на бессмертную радость, обещанную душе?” Но вслед за этой, как будто небесной радостью, он чувствует явственный укол плотской страсти. Он приходит в себя, начинает осознавать, в какой находится опасности. Начинается борьба в душе подвижника. Нет, он не отвергнет полученную им благодать, и душу, уже избранную Богом, не уступит плоти, плоти, которую он одолел столь долгим подвигом и страданием. И вдруг он слышит некий голос, говорящий в его душе: “Я тебя одолел”. Отшельник бросается к иконе Божией Матери, чтобы здесь с Ее помощью победить врага, но, подняв глаза, вместо Богородицы, видит лицо молодой пастушки. Он слышит хохот, разносящийся по его келье, и, не выдержав напряжения, бросается вон.

Наступает рассвет. Он застает отшельника, в бессилии бродящего в горах.

Бледный, со спутанными волосами, он жадным взором смотрит на ту вершину, поднявшись из-за которой солнце освещало его келью. Наконец показывается солнце, и отшельник бросается в свою келью. У него отлегло от сердца… Вновь с упованием смотрит он на образ Пресвятой Богородицы, и видится ему, что Она смотрит на него утешающим взглядом. Значит, Бог еще не отверг его. Тогда он со слезами возносит благодарность Богу и бросается к молитвеннику, чтобы привычно опереть его на солнечный луч. Но тут наступает трагический финал поэмы: луч не удержал молитвенника, и при виде этого отшельника охватило невыносимое смятение, он страшным голосом воззвал к Богу и тут же под лучом испустил дух.

“И теперь, – заключает поэму Илия Чавчавадзе, – там, где некогда святые славили Бога Суда и Истины, там среди развалин и руин только ветер ходит и шумит, воет напуганный громом зверь, нашедший здесь приют” [ 5, с. 22].



Pages:     | 1 |   ...   | 3 | 4 || 6 | 7 |   ...   | 12 |