WWW.KNIGI.KONFLIB.RU

БЕСПЛАТНАЯ ЭЛЕКТРОННАЯ БИБЛИОТЕКА

 
<< HOME
Научная библиотека
CONTACTS

Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 78 |

«Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся. Евангелие от Матфея, глава 5. И ПОСВЯЩЕНИЕ, И ВСТУПЛЕНИЕ Мариэтта Шагинян посвятила Аральской экспедиции одну из ...»

-- [ Страница 1 ] --

Леонид Большаков

Быль о тарасе

Книга вторая : На Арале

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся.

Евангелие от Матфея, глава 5.

И ПОСВЯЩЕНИЕ, И ВСТУПЛЕНИЕ

Мариэтта Шагинян посвятила Аральской экспедиции одну из глав своей книги "Тарас Шевченко", впервые изданной в горьком сорок первом и вскоре защищенной как диссертация на степень доктора филологии.

Много воды с тех пор утекло, книге полвека, после нее выли сотни статей и десятки монографий о выдающемся сыне Украины, а она современна и сейчас, в наше время.

И безусловно актуальна содержащаяся в ней постановка вопроса изучения, исследования аральской вехи жизни и творчества Шевченко.

"Самый добросовестный биограф Шевченко, А.Конис-ский, и тот сообщил об Аральской экспедиции, в которой участвовал поэт, ничтожно мало. Он использовал побочный материал..., но не счел нужным найти и изучить материал самой экспедиции. Его интересовало, как и решительно всех биографов и мемуаристов, лишь "непосредственно относящееся к поэту". Под непосредственно относящимся подразумевался случайный запас внешних сведений о Шевченко большей частью житейского характера, упоминание его имени, бывшие с ним случаи, высказывания о нем и его собственные..."

Развивая свои мысли, М.С.Шагинян снова и снова подчеркивала, какой урон делу принесло (и приносит) то, что "никто не потрудился изучить самое Аральскую экспедицию, ее труды и дни". Она не переставала думать о том и позже, вплоть до последних лет своей жизни. Свидетельствую это, вспоминая наши беседы в любимых ею Дубултах, на берегу Рижского залива; так и чувствовалось, что в ней самой, совсем старой, почти слепой, не угасло, не остыло желание зарыться в бумаги экспедиции, распыленные по многим фондам. С живым, молодым интересом расспрашивала меня об "аральском" в архиве Оренбурга и смотрела снизу вверх с такой укоризной, что хоть лети домой, беги в архив, читай нечитанное или недочитанное, штудируй, думай, пиши. Однажды Мариэтта Сергеевна решила проверить исполнение своего требования и сообщила мне расписание предстоящего года собственной жизни, уже на девятом ее десятке: когда будет в Москве, когда намерена находиться в Ялте, поехать за границу и в те же Дубулты. Встретились мы снова в Дубултах, но... меня увлекала тогда НЕ АРАЛЬСКАЯ глава его, Тараса, жизни.

До нее добрался только сейчас. И, разумеется, в полном согласии с той, которой возношу свою хвалу, с ее убеждением = утверждением: прежде чем писать о Шевченко на Арале, надо скрупулезно разведать по возможности все, что происходило там и в то время.

Понимаю я это все бесконечно широко - вижу за ним и собственно Аральскую экспедицию, и Раимское укрепление с Ко-саральским фортом, и степи, пустыни вокруг, и губернаторство в целом, и ханства по другую сторону, и Европу, где бушевали революции.

В общем, чтобы познать дела и дни такого человека, как он, нужно ощутить нерв и пульс всего мира. А уж среду непосредственную, ближайшую - в первую голову и во всех, даже малейших, деталях. С каждым событием - большим или малым. С каждым именем - громким или совсем тихим, никем вовек не произносившимся.

...Как гласит Евангелие от Луки (глава 12):"Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы."

Часть первая: МЕСЯЦ В РАИМЕ

О БУТАКОВЕ, И НЕ О НЕМ ТОЛЬКО

1.

...Он лежал на перине, хранившей грешный и сладкий запах попадьи Аделаиды. Нынче она не придет - поп Василий объехал аванпосты, раскиданные невдалеке от Раима, свершил требы и вполпьяна воротился. Не придет Аделаида. Прощайте, синьора... Ну, а для чего же тогда дожидаться рассвета в душной горнице? "Вот и еще одного автора на клубничку потянуло",- подумал, верно, читатель, взявший в руки мою книгу отнюдь не для того, чтобы окунуться в дела постельные и подышать воздухом банального греха.

Вовсе не моды ради - вдруг заявившей о себе и у нас моды на сдергивание покровов с самых что ни есть интимных отношений меж людьми - начал я с греховодницы Аделаиды и перины, в этот раз попадьи не дождавшейся.

...Хотя нет, не с нее, а с него, томящегося в несбывшемся ожидании ласк и утех.

Кто же он, сей разочарованный? На чью долю нынче достался только аромат поповой женки?

Быль моя - о Тарасе. То и другое (то, что быль, и то, что о нем) заявлено с самого начала, а если совсем точно - с названия. По чести скажу: не вижу ничего зазорного (и очень даже хотел бы) показать своего главного героя не только в обыкновенно принятых, "хрестоматийных" делах и заботах, но также в естественных побуждениях, даже слабостях, без которых живого человека нет.

Хранителям художественного наследия Шевченко известен его выразительный автопортрет: идет он по берегу Арала и... грезит об интимном, томится по женщине. Набросок смел, даже дерзок, для выставки не предназначен; его не воспроизводят (так было, так, пожалуй, и будет). Но можем ли мы не помнить, что автору шаржа на себя исполнилось тогда всего-навсего тридцать четыре и не было у него ни жены, ни невесты, что солдат как монах (пусть и не давал обета), что Раим совсем небольшое укрепление, где каждый каждого видит час за часом - жизнь в нем поистине публичная.

Вернуться к этому еще придется. Пока же - назад, к первым, начальным строкам.

Повинюсь чистосердечно:не мои то строки. Возьмите их, пожалуйста, в кавычки и примите во внимание: это, мягко говоря, плод буйной фантазии еще не сложившегося тогда литератора, годы спустя ставшего заслуженно известным писателем, всеми ценимым историческим романистом, лауреатом высоких премиий. Повесть четвертьвековой давности, с тех пор, кажется, не переиздавалась, но и в библиотеках, и у меня на полке она есть, доступная глазам, рукам, умам людей моего поколения (поколения своего автора), а равно последующих - наших детей, внуков, скоро уж и правнуков.



"Что написано пером..." Каким же ответственым должно быть перо, чтобы не уложить не тем славного героя в постель с "грешным и сладким" запахом матушки, да когда еще уложить...

О н - в приведенном "клубничом" абзаце - это, разумеется, не Шевченко, Бутаков- вот кто. Но Бутаков не в истине его жизни того напряженного месяца, а в совершенно очевидном вымысле, вызванном НЕЗНАНИЕМ.

"В ночь перед отплытием разве уснешь? Не потому, что в тревоге, в беспокойстве, нет, тут совсем иное, тут нетерпение и в тысячный раз вопрос - не позабыта ль какая малость?- хоть и знаешь, что никакая малость не позабыта..."

Нетерпение и тревога сомнений не вызывает - они были, они, если хотит.е, подтверждаются документально. А вот такое, постельное, нетерпение, такая, с попадьей в мыслях, тревога оставляют осадок недобрый. Невесть отчего и зачем оговорил писатель порядочного человека; вступиться же за свою честь тому не дано - давным давно в могиле. И за женщину постоять (хотя Аделаиды в Раиме не было, но попадья Елена обитала); приверженность ее к горячительному подтверждение имеет, а что касается неверности отцу Захарию, то она не доказана, и, значит, поставлена в укор быть не может.

...О, братья и сестры мои по литературной ниве, как надо нам быть верными правде, особенно когда называем имя не сочиненное - настоящее! Ну, попадья еще так-сяк - Бог с нею. Была или не была? Вроде и имя не настоящее - кто узнает? Но Бутаков - человек из истории, личность выдающаяся. Срока давности в отношении таких, как он, не существует. И разве правда менее занимательна, чем выдумка?

В ночь перед отплытием - значит, с 24 на 25 июля - Бутакову было не до любовных утех. Как и весь этот месяц с лишком - от момента прихода в Раим. Собрать, снарядить шхуну - дело хлопотное, ответственное, только бы справиться. А тут еще и сроки. Каждый день значение имеет, каждый час на счету. Далеко ли уплывешь, много ли сделаешь, если промедлишь, время упустишь?

Июль уходит быстрее быстрого, август - сентябрь - вот и вся кампания, сделать же нужно так много, что враз и не пересказать.

Ни себе, ни другим покоя он не давал. Шевченко засвидетельствовал это даже поэтически - в стихотворении. "Ну що б, здавалося слова..." Помните, грустил матрос на вахте и запел народную?

Запел тихо:

Щоб капитан не чув, бо злиха Якийсь лихий, хоч i земляк...

Бутаков был с Украины; не о ком другом тут сказано - о нем.

...Нет, современный беллетрист его характера не разглядел. Кто-кто, но Шевченко такой вольности в отношении человека, которого и знал, и уважал, сочинителю не спустил бы.

Пишу так потому, что уверен.

В экспедиции Бутаков был главным. В судьбе Шевченко роль его неоспорима. И коль скоро речь о нем возникла уже здесь, не премину рассказать о нем побольше. Можно сделать это и позже.

Но отчего не тут?

На Арал его привела не только "собственная воля". Как и Шевченко, он нес на себе тяжесть опалы.

Так назначение сюда и расценивали - что в среде морской, что в своей (тоже морской) семье.

Брат Дмитрий писал брату Григорию: "он бы (это о нем, Алексее) больше мог выиграть, если бы не пускался в эту экспедицию". Отправляясь туда, сходились во мнении Бутаковы, подвергает он себя многоликому риску, в том числе и такому, как быть забытым ("когда его самого нет близко, то об нем могут и позабыть").

Не для того ли и отсылали, чтоб на такое именно забвение обречь?

Шевченко изгнали в солдаты тоже с надеждой, что исчезнет он с горизонта, уйдет бесследно из людской памяти.

"За возмутительные и пасквильные стихотворения..."

А за что ополчились на Бутакова? За справедливость к людям независимо от их положения, прямой, честный нрав в делах и помыслах, бескомпромиссное благородство во всем. Но и за слова, речи тоже. Те, что говорил на следствии после путешествия на транспорте "Або". Те, что поверял бумаге - страницам "Отечественных записок"; описывая в трех очерках памятное ему кругосветное плавание, не утаил и "дерзких" взглядов на вопросы глобальные, на дела в обществе. Наконец, сказанное им на обеде у Малевинских, где, как писал тот же Дмитрий, "он был очень неосторожен в разговорах" и "при многих посторонних ругал князя доволно громко".

Князя - это Меншикова Александра Сергеевича, начальника главного морского штаба, вершителя судеб на флотах Российской империи.

Светлейшему донесли, и вот он тут, в глухомани, которой еще недавно не мог бы себе и представить.

Несколько лет назад, после "Або", Алексей Иванович писал: "Мне сдается, что пока наш светлый восседает на "престоле,из черного древа", мне мудрено чего-нибудь дождаться. Если дела пойдут слишком плохо, то я полагаю, что лучше всего оставить флот - может быть не удастся ли какнибудь в гражданской службе. Да вот беда: мне не хочется выходить из флота; у меня все есть надежда, что если когда-нибудь светлый перестанет у нас владычествовать или отправится к Данилычу, то я возьму свое, а главное может быть тогда науки не будут в таком гонении и новый министр, для прославления своего царствования, снарядит ученую экспедицию вокруг света, коею, может быть, мне бы и пришлось командовать - вот что теперь сделалось моим больным местом".

Но Меншиков к "Данилычу" (прадеду своему родному, всем известному другу и соратнику Петра 1) не отправлялся и владычествовать никак не кончал (похоже, даже не собирался).Косые взгляды в сторону строптивого продолжалис,,, нового кругосветного путешествия ждать становилось все тяжелее, и "риска забвения" он не испугался, от Аральского моря уклоняться не стал, назначение принял даже не без воодушевления. Новое море - новые возможности. Тем более, когда море неизвестное, исхоженное...

"Я теперь веселый иду наоте шкчемне море Аральске. Не знаю, чи вернуся тшько... А щу, ift-богу, веселий..." Так писал в последнем своем письме из Орской Тарас Шевченко, веселыйот предвкушения хотя бы куцой свободы и, прежде всего, рисования без запретов.



Pages:     || 2 | 3 | 4 | 5 |   ...   | 78 |